Я бы вообще выкинул этот зомбоящик, хищно нацеленный на ваш мыслительный центр. Это змей, который прокрадывается в ваше сознание и крадет самое ценное, что есть в человеке – способность мыслить и принимать решения. Мышцы без нагрузки атрофируются, космонавт. вернувшись , проходит курс реабилитации, обездвиженные больные не могут ходить сразу, как только получают возможность ходить. Но они хотят снова стать человеком, человек, зависший с пультом у экрана, этого не хочет. Путешествие по кнопкам пульта становится главным времяпровождением и единственной мускульной силой, на что еще способен овощеставший организм. Информация с экрана становится сплошной сменой красочных картинок, не несущих никакого смысла, и уже не важно, о чем говорит голос, он становится необходимым элементом красочной цветозвуковой каши, наполняющей мозг.

Это как челюсти, которыми не хочется двигать. Потому что становится проще «всасывать» уже пережеванную кем-то кашицу из обрывков смысла. Слюна стекает с уголков губ, глаза выцветше-бессмысленны, размякшее вещество становится буквально серым, храня осколки когда-то молниеносной логики, забытых мгновений озарений.

Это отражение нашей серо-убогой жизни? Да ну, бросьте. Жизнь внутри, не снаружи. Все, что снаружи происходит – это ваше отношение к реальности. Которое как раз и формирует ТВ. Много ли людей, которые могут позволить себе иметь свое собственное мнение? Для которых слово «мода», это квант информации, а никак не аргумент. Кто может позволить себе не бежать туда, куда все. Кто сможет остаться в стороне от бушующего воинствующего невежества?

Изрекая очередную банальную мудрость, типа – «семейная жизнь – это труд», многие ли задумаются – а тружусь ли я? Изрекать просто, еще проще – изрекать, не задумываясь над изреченным. Леность мысли, как общественная патология, удачная, да что там, гениальная в своей простоте, форма управления стадом.

Мысль, как некая субстанция, как функция, как некая способность , присущая только человеку, является самой неуправляемой возможностью мозга. И, между тем, это была и есть самая «малоразвиваемая группа мышц». Ни школа, ни нравоучения родителей, не только не воспитывают умения хорошо и дисциплинированно думать, но даже не оставляют желания когда-нибудь этим заняться. Голова превращается в набор штампов, причем не работающих в ситуациях, когда нужно применять принцип подобия. Т.е., если у Пети не три яблока, а восемь, он все равно как бы должен отдать два – почему? патаму чта так… выцветшее-бессмысленные глаза, слюна стекает с уголков рта. Понятия математической логики – индукция, дедукция — тем более не имеют никакого права жить в этих воспитанных головах.

У меня есть сильное подозрение, что процесс отказа от мыслительной работы – сам процесс -вырабатывает какое-то вещество в клетках мозга, очередная порция саморазрушающего удовольствия от процесса медленного угасания мыслительного аппарата. Иначе не могу понять – почему такое времяпровождение становится основным. Абсолютно тупое убийство времени своей осмысленной жизни.

Зомбоящик. В прямом смысле слова. Обратили внимание, как смотрят телек дети? Как они гипнотически западают на рекламную паузу? А сами? Проходя мимо экрана, зацепились глазом – и залипли. Что, собственно, и удивления не должно вызывать. Воспитанный на штампах «разум», не умеющий думать самостоятельно, и уж тем более – придумывать, цепляется за специально подобранный видеоряд, звук. Реклама – самый яркий представитель телевизионного зомбирования. Огромная армия людей потрудилась над тем, чтобы эта секунда впечаталась в ваш мозг. Вызвала определенную реакцию. В каждую секунду экранного времени вложены знания и опыт внушения не просто многих людей, но и опыт многих поколений. И не удивительно, что специально подобранные краски, музыка, слова вызывают определенные химические реакции и электрические разряды в мозгу.

И если у вас болит голова, даже если вы сами не смотрите телевизор, но кто-то в комнате смотрит — не удивляйтесь. Если вы не хотите смотреть, значит, вы сопротивляетесь воздействию на вас с экрана. Но оно все равно есть, и оно значительно сильнее, чем вы можете себе представить. Если болит голова – значит вы устали бороться. Лучше уйти.

Сквозь движение красочной картинки на экране. настолько красочной и выверено яркой, что не оставляет места фантазии, за бессмысленными фразами невнятно-лубочных героев сериалов, ничем не отличающихся от героев популистско-патолого-политологических передач, смотрят на вас безжалостные глаза змеи, множества змей, приподнявших голову и немигая высасывающих из вас разум – бесценный дар, который, видимо, зря был дан человеку, и сейчас безнаказанно воруемый неведомыми тварями.

Возможно, когда-нибудь все станет по-другому. Для этого должна стать другой цивилизация. А пока что – я выкину телек. Мои дети не станут смотреть ТВ. Мои дети вырастут Смелыми Людьми, которые могут позволить себе право иметь свое мнение

Каждый сходит с ума по своему …

–        Мама, смотри – город!

Маленькая девочка тыкала розовой варежкой в иней троллейбусного стекла. Другой рукой она дёргала рукав стоящей рядом женщины.

– Отстань, — сказала женщина.

Девочка отпустила рукав и повернулась к окну. Она смотрела в иней стекла и видела город. Линии и узоры сплетались в очертания замков и дворцов. Падал снег. Она всматривалась в студёное полотно и видела мир Снежной Королевы. И чем дольше она смотрела, тем больше и дальше видела. Всё шире разбегались владения Снежной Королевы, всё шире раздвигалось полотно, и вот за городской стеной из льда вставали над долинами горы, она видела застывшие реки и леса, ледники на скалах, иней на деревьях. И над всем этим великолепием, перевёрнутым куполом сияло небо. Она смотрела в этот застывший прекрасный мир и не замечала, что он уже окружил её, что она уже в нём. И ей не страшно, в глазах – восторг, какое-то детское неземное счастье. Упали льдинки с колокольчика, мир ожил. Не заскрипели колёса повозок, и ветер не донёс гомон рынка. Безлюдный мир. Мир красоты.  Он заискрился мирриадами снежинок. И падал снег. Мир стал вдруг беспределен как Вселенная, и за кольцом гор, знала она, сердцем чувствовала, – долины, реки, леса, дворцы. Огромные владения, объятые морозом, студёное полотно исчезло, осталось там, куда уже не нужно возвращаться. Нет больше линий, узоров, стекла – мир ожил и стал единственным. Мир красоты, безлюдный мир. Она поскользнулась.

Она поскользнулась и полетела вниз по склону ледяной горы. Вниз, вихрь ледяных снежинок, туда где городская стена. И вот уже ворота. Огромные городские ворота, капли инея на высоких запорах. Что-то скрипнуло, снежинки полетели вниз, и медленно отворились створы ворот. За ними начиналась дорога. Прямая, как стрела, дорога, мимо застывших домов, вела ко дворцу. Она сделала шаг.

Она шла по дороге, ко дворцу, мимо застывших домов.

Мимо застывших окон.

Она подошла к одному такому застывшему дому, окну. И там из линий и узоров вдруг начал проступать город. Падал снег. Она смотрела в студёное полотно и видела мир. И чем дольше она смотрела, тем больше и дальше видела. За городской стеной из льда вставили над долинами горы, она видела застывшие реки и леса, ледники на скалах, иней на деревьях…

– Город … Город … — шептала она. Слезинки застывали каплями инея на высоких запорах.

– Мы там ещё с тобою побываем, — далёкий голос, прикосновение ласковых пальцев. – Иди ко мне.

– Снежная Королева, — прошептала девочка. — Я иду, я иду к тебе.

Она оторвалась от стекла и побежала в Замок.

– Я жду тебя, — звал голос.

По обмороженным булыжникам, вперёд, стучали башмачки. Звенели льдинки воздуха. — Я жду тебя. Стучали башмачки. Замок становился всё ближе и ближе. Мимо проносились дома, но нет ей дела до них. – Иди ко мне.

– Я иду к тебе, — кричала девочка. Слезинки застывали каплями инея на высоких запорах.

– Я жду тебя, — ласкал голос.

– Я иду, я уже близко. – взметнулся ворох снежинок. – Я люблю тебя.

Люблю… люблю… — замирало эхо вдали. Пока открыты двери, пока открыты… надо успеть. Надо успеть.

– Я иду, — текли слёзы, превращались в снежинки. – Не уходи, пожалуйста, не уходи, я уже здесь, я близко, подожди немного. – Морозный воздух врывался в лёгкие, обжигал горло, студёный ветер хватал разгорячённый лоб, искал глаза.

– Я люблю тебя, я жду тебя – голос всё ближе. Нежный, добрый, желанный. – Я люблю тебя – звучал грустный голос.

Девочка споткнулась, и со всего маху шлёпнулась на лёд мостовой. Задрожала земля. Далёкий гул лавины донёсся с гор. Поднялся ветер. Зашелестели, закружились снежинки в нестройном танце. Горы плакали. Такой близкий уже замок рушился. Синей змейкой взрезала стены трещина, полетели вниз осколки. Рыдали студёные окна, дрожали, и вдруг разом все вылетели. Осколки вскружились, растаяли в вихре. Погибли города, таившиеся в них. Упала стена. Далёкие горы обрушились на иней долин. Гул нарастал. Лавина стремительно близилась. Дыбились реки ледяными горбами, трещали. Лавина сметала леса, колола деревья в пургу. Негде. Никуда не спрятаться. Упали ворота. О камень ударились створы, рассыпались, растворились. Оползнем рухнула стена замка. Гул нарастал. Уже близко. Падали балконы, башенки, галлереи. Проваливались крыши домов, взметая над собой фонтаны ледяных брызг. Падали колонны. Лавина показала лохматую гриву свою над уцелевшей частью городской стены, и поглотила её. В огромном небе, бездонном, бесконечном, вдруг появилась чёрная дыра, и рваные края её быстро расползались в стороны, протуберанцами своими съедая купол. Дыра становилась всё больше и больше, и вдруг в неё, с той стороны, заглянул горбатый уличный фонарь, безжизненным светом своим пробежав по горбам трещин, линий, узоров. Лавина накрыла кричащую в ужасе девочку, вихрь подхватил её, и выбросил из мира Снежной Королевы. Она стояла перед окном, с тихим хлопком свернулось пространство перед её носом. Она плакала. Она подняла голову, и увидела как мама разглядывает улицу сквозь процарапанную монетой дырочку в инее стекла.

– Ещё далеко, — сообщила мама своей соседке.

– Я люблю тебя, я жду тебя … — тихим эхом умирал голос.

– Дура! – заорала девочка и двумя руками сильно толкнула мать в живот.

– Ах ты дрянь, мерзкая маленькая дрянь! – взвизгнула мамаша и попыталась влепить ей пощёчину. – Погоди, придём домой, там отец с тобой разберётся.

– Не хочу домой! – разревелась девочка.

– Замолчи, — на этот раз пощёчина удалась. Девочка заорала на весь салон. Нехорошо как-то получилось. Салон осуждающе насупился и отвернулся. Это разозлило женщину ещё больше.

Троллейбус их выплюнул на следующей остановке. Схватив любимое чадо за руку, женщина потащила его домой, вся горя гневом и мщением. Девочка висела на руке, орала, и плевалась в серые физиономии прохожих. Но это я так, преувеличил.

Падал снег.

– Ну и накурено у вас, ребятишки!

Ребятишки пили.

– Сезам, закрой дверь, — недовольное бурчание с дальнего конца кухни.

Сезам закрыла дверь и подошла ко столу. На столе стояла бутыль, три кружки и банка с огурцами. Ребятишки мрачно смотрели на то, что пока ещё находилось в бутыли. Там было мало. Потом, порешив, что, мол, “чёкаться не будем”, быстро осушили кружки. Один из них, плотный парень флегматичной наружности, посмотрев на сизый туман под лампочкой, выудил оттедова нить прерванного разговора и изрёк:

– Мн-да…

– Вот в этом-то вся и соль, — тут же откликнулся второй, пережёвывая огурец.

– Мн-да, — согласился первый.

– И вот за это надо выпить, — подытожил третий и разлил всем по новой. – Сезам, надо бы ещё горючего.

– Буде вам.

– Сезам, не спорь.

– Да я и не спорю, упьётесь опять, что я делать буду?

– Разглядывать…

– Иди ты, — беззлобно ответила Сезам и направилась в прихожую.

– Сезамчик?

– Да?

– Дверь не забудь закрыть.

– !!!

– Молчу, молчу.

Сезам хлопнула дверью.

– М-мужики, — флегматично протянул парень соответсвующей наружности. – Деньги ещё есть?

– У меня нет.

– Опять? Художник, ты что, опять всё на батарейки ухлопал? – быстро среагировал парень с очень гладкой стрижкой и таким же лицом.

– Угу.

– А зачем?

– А мороз ведь!

– Электроноски? – догадался бритоголовый субъект.

– Не понять тебе этого.

– Абыжаешь, начальник.

– М-мужики, давайте выпьем. Вот остаточки.

После неизбежного кряканья и уханья разговор перешёл в более здравомыслящее русло.

– Мн-да … — сказал один.

– Труп под стол!

– Хорошо сидим, — грустно подметил кто-то.

Дверной замок щёлкнул, сопровождаемый характерным бряканьм ключей.

– Сезамчик пришла! – радостно возвестил плотный парень совсем не в привычной для него флегматичной ноте.

– Пришла, пришла, Севушка.

Появление бутылки на столе вызвало радостное оживление.

– Сезамчик?

– ?

– Дверь? Ой, не надо! – бритоголовый парень резво увернулся от подзатыльника. – Сезамчик, я почти хороший!

– Только вредный! Художник, чего задумчивый такой?

– У него депрессия.

– ?

– Ну, одни от магнитных бурь страдают, этот – от холода.

– Это правда, Художник?

– Брешет.

– Вру, — согласился бритоголовый. – Просто нашему Художнику недавно по морде съездили, вот он и смурит.

– И все интсрументы отобрали, — мрачно добавил Художник.

– Взломщик, — пробурчал Сева.

– А ты что, напрашивался?

– Да не, просто очень поздно возвращался, на тусняк нарвался, пристебались, дескать, не понравился. Их же много, вот и смелые.

– Как же это ты им не понравился, — кокетливо спросила Сезам. – Быть такого не может.

– И я им тоже самое сказал, — Художник хитро посмотрел на Сезам, та улыбнулась в ответ.

– Ну ладно, пойду, отдохну от вас. – Сезамчик выпорхнула из кухни.

– Сезамчи-и-ик… — ехидно прозвучало вдогонку.

– Ненавижу! – донеслось с лестницы.

Анютка ревела запершись в ванной.

– Выходи, дрянь! – бушевала за дверью мать. – Выходи, а то хуже будет!

Анютка перестала реветь, пощупала задницу, и решила, что хуже уже и быть не может. Она открыла рот, и где-то внутри её уже напрягся оглушительный визг, но вдруг в голове далёким эхом зазвучал тихий нежный голос: — Я люблю тебя, жду тебя…

И Анютка потеряла сознание. Очнулась она с полотенцем на лбу.

– … может быть придётся поколоть антибиотики.

– Так серьёзно?

– Да. Хорошо бы отправить на рентген, но в таком состоянии… Я выпишу, вы умеете делать уколы?

– Вы знаете, нет. Как-то не приходилось.

– Тогда таблетки. Хотя это хуже. В пятницу на приём.

Шуршание бумаги, осторжные вздохи.

– Спасибо.

– До свидания.

– До свидания.

Хлопнула дверь.

– Доченька, — и холодная рука прикоснулась к её щеке. Дёрнулась было Анютка к ласке, но зашелестел далёкий голос эхом воспоминаний сквозь глыбы падающих льдин, и она отвернулась.

Что тут такого, что тут страшного? Никто не поймёт Анютку, и никому нельзя объяснить. Она думает, что никогда не сможет простить этого матери. Чего? Что та расцарапала дырочку в инее стекла? Смешно, не правда ли. Но ведь мир погиб, навсегда. Целый мир. Анюткин мир. О нём никто не знает, и никто не поверит. Может быть участливо выслушают, все когда-то были космонавтами. Хороший воспитатель или учитель, правда, обратил бы внимание на этот рассказ, решив, что у девочки сильно развитое воображение и пространственное мышление. Попросил бы нарисовать его, снова рассказать. Так и убил бы его окончательно.

– Мн-да… — сказал Сева.

– Вот и Сева, тоже так думает. Да, Сева? Смотри, ну вот художник, а кто может сказать, что он художник? Только те, — правда Сева? — кто видел, что он там рисует. Вот ты, почему называешь себя художником? Я вот не верю, нарисуй мне собаку.

– Серо мыслишь, Саня. Ты хоть и кудрявый, но банальный.

– Абыжаешь, начальник, — Саня погладил бритую макушку. – Ладно, согласен, ерунду спорол, от собаки отступаюсь. Леонардо да Винчи нарисовал Мадонну, и я вижу – да, это Мадонна, а это –Леонардо да Винчи, уважаю. Ну а ты?

– Разве художник только тот, кто, как ты выражаешься, рисует? Художник – это творец, прежде всего. И всякий творец – Художник. Не обязательно холст должен быть куском загрунтованной материи, и кисть – совсем не обязательно деревянная палка с хвостиком. Мн-да. Да, Сева? Вот ты – алкоголик, пьянь беспробудная. Не радуйся, твой рот – не кисть, и раковина – не холст. Ты не творишь блевотину, ты просто пачкаешь раковину.

– Мн-да, — грустно сказал Сева.

– Всякий художник, настоящий художник, творец – не от мира сего…

– Значит ты – придурок?

– Хочешь так считать – считай.

– М-мужики, может выпьем?

Предложение не встретило возражений.

– Севушка, голубчик, поди сюда, — позвала Сезамчик.

– Так, Сева ушёл, а мы?

– А мы решаем, кто ты есть. Кто есть ху, так сказать.

– Валяй, решай.

– Художник рисует…

– Ладно, пусть рисует.

– Художник нарисовал нечто! И люди, публика, решили, да, это – художник. То есть художник – это мнение публики. Художником можно величать себя только после того, как это впервые выскажет публика.

– А если это нечто не дошло до людей?

– Значит он – не художник. И это нечто — мазня.

– Убил, кудрявый. У тебя так получается, что художник пишет, пардон, рисует только для того, чтобы доказать всем, что он чего-то стоит.

– А как же!

– Но ведь настоящий творец упивается процессом творчества, а не его конечным результатом.

– Скажешь тоже, если твою картину обмажут соплями или сожгут, тебе не будет больно?

– Будет.

– Так ну?

– Это неизбежно. Чем вещь прекраснее, тем меньше она бросается в глаза. Чем вещь величественее, тем больше безумие её творца, тем естественней она в естественном Хаосе Вселенной, и тем незаметнее. Но чем прекрасней вещь, тем больше необъяснимая, подспудная человеческая ненависть к ней. Человек – творение злобное. Добро не наказывает. Творение – не плод разума, это клубок крючёчков, которые цепляются за твоё подсознание. И каждый крючёчек может породить резонанс в душе твоей, если есть в ней созвучная нота. Придёт один, у упадёт на колени. Но потом приходит ещё один, и ещё один. И тогда уже толпа встаёт на ноги, отряхивает колени. Толпа – очень гордое существо, или чванливое. Тупое. И тогда стоит только шепнуть – можно, а потом крикнуть – распни – толпа вырвет холст из рамы, растопчет ногами, сожгёт. Банальные же вещи, Санёк.

– Чего-чего, Сезамчик?

– Расскажи мне о Художнике.

– Он Санькин приятель.

– Собутыльник?

– Ну да, в общем-то…

– Ну и …

– Ну и что?

– Дальше давай.

– Странный парень, зиму любит. Зимний фанатик. В морозы – ваще невменяемый. Говорит, что пришло его время.

– Почему?

– Не говорит.

– Расколоть не пытались?

– Ты же видела. Отшучивается.

– Сегодня – то же самое, да?

– Угу.

– Не отпускать. Господи, что там за грохот!

На пороге появился Художник.

– Санёк захотел под стол.

– Ну и что?

– Теперь не хочет выходить.

– Ясно, пущай спит.

– Ну, я пойду пожалуй.

– Останься, Художник.

– Никак нельзя, дела у меня.

– Я с тобой, можно?

– Пойдём, Сезамчик.

Когда наступила ночь, Анютка оделась и тихо-тихо отворила замок. Тишина, фонари, заснеженная улица. Побрела неведомо куда, искать своё студёное королевство.

Троллейбус гудел и ехал вперёд, а Сезамчик обнимала Художника за талию и, закинув подбородок, просила рассказать ещё чего-нибудь.

– Ты говорил, что творец – обязательно безумец. Что ты имел ввиду?

– Ой, Сезамчик, тебе скучно будет.

– А всё таки.

– Ну, кх-е, прямо и не знаю с чего начать. Понимаешь, во всякой гениальности есть безумие, и никуда от этого не деться. Это безумие привлекает и страшит. Кто-то боится, и отмахивается чумным перекрестием, кто-то кокетливо величает себя безумцем. Гений разума гениален когда летит в пропасть безумия и упивается полётом. Величайшие умы – мистичны и темны, они за чертой разума. И всякое вновь отвоёванное безумие становится достаянием разума, но разум – это всего лишь доска, с которой делается прыжок в безумие. Да, гении балансируют между безумием и разумом. И когда они срываются в разум, они становятся выдающейся посредственностью. Но мы называем себя безумцами. Мы просто разумны, мы знаем основы логики и умеем делать выводы.

Я играю на гитаре. И ты можешь научиться играть на гитаре. В этом нет ничего сложного. Но гениальный музыкант не играет на гитаре. Его гений живёт отдельно, и возвращается в него только тогда, когда тот складывает пальцы в аккорд. Не он заставляет жить музыку, рождённую этим инструментом, это его гений заставляет гитару плакать или смеятся, радоваться или негодовать. Его пальцы сводит эпилепсия, но так, что ты сидишь тихо-тихо, и ничего для тебя больше не существует, кроме музыки, его музыки. Только безумие гения может вселить душу в бездушный инструмент. Только высшая сила безумия может так истязать тело творца эпилепсией, что душа инструмента проникает в тебя, в каждого.

Ты танцовщица. Тебе судить. Ведь можно научиться прекрасно танцевать, доведя движения до автоматизма, отточенного наукой пластики, – но это не безумие. Разум управляет танцем и телом. Гениальный танцор отдаёт своё тело безумию, и танец, как часть Космоса, входит в него, овладевает им, кидает его в пенный экстаз. Танец – Бог, и в танце – Бог. В танце нет человека, есть только танец. Танец – это безумие в чистом виде, безумие – как оголённый нерв. Танцор — раб танца, гениальный танцор не может остановиться до тех пор, пока танец хочет быть, существовать, присутствовать. Это та сущность, которая овладевает телом. Шева. А мы называем себя безумцами.

Мы сочиняем песни.

Безумие вселяется в перо гениального поэта. Гениальный поэт – шизофреник. Когда его белый лист начинает приобретать глубину, она оказывается бесконечной, в его белом листе – объёмы бездны. А мы называем себя безумцами, поэтами… Но наши плоские листы с небрежно накарябанными строчками имеют глубину спичечного коробка, иногда – гранёного стакана. Но мы кокетливо называем себя безумцами.

А имеем ли мы право, разумные, быть безумцами, хотеть безумия, ведь безумие – от рождения, безумие – Дар. Рождённый разумным может стать только сумасшедшим, не более. Безумие – не наша стихия, как океан. Мы можем надеть акваланг, сесть в подводную лодку, но океан всё равно выплюнет нас обратно, на нашу пропахшую разумом, потом и помоями сушу. Но мы упорно хотим называть себя безумцами.

– Браво, браво! – захлопала в ладоши Сезам. – Красиво говоришь.

– Да ладно, пьян, болтлив, занудлив. Вон, посмотри лучше, какой симпатичный узор. Я его … Ну, в общем, красиво. Правда?

– Художник, поехали ко мне! Ещё чего-нибудь расскажешь, очень уж у тебя это лихо получается.

– Ой, Сезамчик, боюсь ты тоже пьяна.

– Я не пьяная! Поехали, поехали ко мне, а, — она заглядывала в его глаза.- Переночуешь, а?

– Подумаю…

– Тут и думать нечего, поехали, я тебя …  Вот смотри, — и она накарябала прямо на замысловатом морозном узоре

Художник надолго замолчал. Потом сказал:

– Я приду к тебе, чуть позже, — и вышел на следующей остановке.

Анюта брела по тёмным улицам ночного города, смотрела в замороженные окна домов, но не находила своего королевства. Она плакала и шла дальше. Садилась в троллейбус, подходила к каждому окну, но видела лишь красивые узоры, она любовалась ими и в каждом из них видела что-то новое, фантазия выхватывала картинки иных миров, но они не влекли её. Её спрашивали кто она, и куда едет, она отвечала – домой.

Анюта устала, устала искать свой загадочный, одной только ей известный мир. Она присела на скамейку остановки, разрыдалась.

– Кто тут орёт как-корова-резаная-спать-мешает?

Анютка испужалась конечно. Горизонтально лежащая фигура на соседней лавке постепенно приобретала вертикальное очертание. Незнакомец встал и отряхнулся, повесил на плечо спортивную сумку,  подошёл к Анютке.

– Чего ревёшь, дурёха? – спросил парень. Анютка попыталась было удрать, но взглянув в глаза незнакомца услышала далёкое : – Я  жду тебя …

– Выкладывай, что за проблемы, — потребовал парень.

И Анютка стала говорить, всхлипывая и заикаясь. Вначале она рассказывала сбивчиво, неразборчиво, парень ничего не понимя, хмурился, но потом до него стал доходить смысл Великого Анюткиного Горя. Он улыбался всё шире и шире.

– Тебя как зовут, — прервал он поток эмоций и слёз.

– Анютка, а тебя?

– Художник.

– А ты кто?

Парень усмехнулся и сказал:

– Я слуга и повелитель Снежной Королевы. Во как. Устраивает? Ладно, пойдём вместе поищем твой город.

– ?!

– Найдём конечно, я так думаю.

Он взял её за руку, и они пошли вместе на поиски Затеряного Города.

Снежная Королева, моя Герцогиня Сна.

Она безусловно красива…

Она прекрасна, как ночное небо в горах.

Она чиста, как горный ручей.

Она приходит с гор.

Каждую ночь она сходит с гор, высоких, как небо, где всегда ночь, где холодно, где белый жемчуг и сверкающие алмазы под ногами, где только лёд и снег, смерть и покой… да камни, холодные камни, седые как Вечность. Там нет Времени.

Каждую ночь она сходит с гор и вихрь снежинок, морозным инеем слетающий с губ, кружит вокруг неё, играет крыльями накидки.

Каждую ночь она сходит с гор и это длится уже целую Вечность, она всё так же молода.

Она прекрасна.

А внизу горят огни городов.

А внизу мечется в ночных кашмарах замля.

А внизу по стенам стекает пот.

И брызги звёзд от разбитого окна.

Там пламенеет мозг

сатанеют руки

горят глаза.

Её ловили силками, загоняли в угол, травили собаками и ядом слов.

Она вновь и вновь билась в цепях тёмных подвалов тайных тюрем. Вновь на её белой коже вздувались рубцы и стекали капельки крови со швов. И пред ней снова стоял жирный и самодовольный Великий Инквизитор. Косоротая ухмолочка, голодные зрачки.

А уроды кричали – распни! – и тянули скрюченные пальцы сквозь прутья решётки.

А Великий Инквизитор облизывал губы и снова и снова пытался сорвать с себя сутану, но приросла она к телу его, набитому грехом во Имя Господа. Она улыбалась ему.

Он тянул волосатые голодные пальцы к распятому телу её, но улыбалась она.

И тогда он возопил – Ведьма! Взвизгнули, зарычали от счастья серые лица-морды по ту сторону решётки, и она вновь взошла на костёр. Отдаваясь ласке жаркого пламени, улыбалась она, и воздух дрожал от воплей – Ведьма! Она улыбалась, и вновь сгорала на кострах.

Но ночью приходила она вновь, тихо, как хрустальный ручей бежит по седым камням и опускала тёплые пальцы на холодное тело, касалась воспалённого лба студёными губами. И ложилась рядом. Она отдавалась только тому, кому это было необходимо, кто неустанно ждал ледяной ласки её, того не сознавая. Они жаждали Любви, неземной, Великой Любви. И тогда приходила она. Она дарила Любовь, свою ледяную Любовь.

Она отдавалась страстно, как дитя Юга, но она – дитя Гор и Северного Ветра, в ней нет Любви. И я кричал ей вслед:

– Ты – Герцогиня Сна, гордая Герцогиня, ледяная Королева Ночи. Моё окно открыто и безжизненно повисла занавеска, осколки разбитых бокалов тают на холодном паркете в луже собственной искрящейся крови, и стучит ещё долгим эхом в висках твоё Имя, и горит ещё поцелуй на моих губах, и руки мои ещё не остыли от горячей страсти нашего ледяного безумия, и задыхается кровать в истерзанной и смятой, ещё звенящей, студёной симфонии хрустального огня на жертвеннике ночи. А ты уходишь, ничего не оставив мне. Ты уходишь по ледяной дорожке лунного света от моего окна в Вечность. Ты снова уходишь, в новые костры и объятия, уходишь, унося с собой симфонию, которую мы с тобой сочинили, в руках только клочья нот, ты уходишь, чтобы когда-нибудь вернуться и заполнить чистый лист горячими нотами новой симфонии, которая никогда не будет закончена. Но сейчас ты уходишь. И я говорю тебе – Прощай!

Прощай!

Прощай, моя Герцогиня, моя Снежная Королева, но я буду снова и снова дарить миру кусочки твоего великого Королевства, осколки твоей Любви. Ты наградила меня этим неземным наслаждением и неслыханной болью. И я несу этот крест. И буду нести!

Они вошли в троллейбус

– Прячься под сидение. Если повезёт, найдём мы твой город.

Анютка легла на грязный пол и забилась под сидение. Художник лёг между ними и свернулся калачиком. Он уповал на халатность водителя.

Анютка лежала на заплёванном и грязном полу в своей чистенькой шубке, но не замечала грязи. Её переполняло ощущение великого открытия и веры в чудо. Она знала, что рядом, свернувшись калачиком, лежит Волшебник. Она ждала наступления часа, когда он возьмёт в руки Волшебную Палочку и откроет ворота сказки.

Троллейбус вернулся в парк. Водитель не стал обходить салон, только скользнул взглядом вдоль него, не заметил ничего подозрительного, зевнул, отключил свет. С лязгом задвинулась дверь. О стёкла, с внешней стороны, пару раз щёлкнули канаты. Всё стихло.

Они полежали ещё с полчаса. Наконец, Художник сказал:

– Вылезай.

Анютка выползла из своего укрытия.

– Мн-да, — сказал Художник, памятуя Севу. – Влетит тебе, чучело.

Анютка оглядела свою извозюканную шубейку и мрачно подтвердила:

– Влетит.

Потом, словно издалёка, дошёл до неё страшный смысл сказанного.

– Я  не хочу домой, я хочу к ней, ты обещал, ведь ты обещал!

– Обещал, обещал, — успокоил её Художник. – Сделаем.

Анютка притихла, но про себя твёрдо решила остаться с Ней и домой не возвращаться.

– Итак, начнём.

Он расстегнул сумку и выложил на сидение чёрную коробочку и набор палочек разного диаметра. Палочки имели на конце разнообразную, порой замысловатую форму, среди них были похожие на резцы, на отвёртки, стаместки, некоторые имели просто закруглённые концы. Он выложил их в ряд и сказал:

– Анютка, слушай теперь меня очень внимательно. Я буду говорить тебе номер, ты отсчитываешь от этого края по-порядку все палочки, и даёшь мне ту, на которой счёт кончается. Ясно? Ну, допустим, я говорю – три, ты отсчитываешь – раз, два, три … и даёшь мне вот эту палочку. Поняла? А то, что я буду отдавать тебе, класть точно на то же самое место, откуда ты мне её дала. И ещё, я бы очень не хотел, чтобы ты смотрела на то, что я буду делать. Всё ясно?

Анюта засопела от усердия и быстро-быстро закивала головой.

– Ну, начали. Первая!

Анюта подала ему палочку под номером один. Он взял её, вставил в свою чёрную коробочку, и повернул ручку. На чёрной панели вспыхнул огонёк.

– Поехали.

Анюта отвернулась к сидению и приготовилась выполнять его приказы. Он подумал немного, и сделал свой первый штрих.

– Номер четыре.

– Номер пятнадцать.

– Номер восемь.

– Нет, отдай обратно номер восемь.

– Четвёртый, молодец.

– Пятый.

– Четвёртый. Что это? Нет, дай мне номер четвёртый.

– Номер один, замечательно.

Анюта подавала и клала обратно, боясь ошибиться, ведь от этого зависела, как ей казалось, судьба Волшебства.

– Анюта, дай из сумки коробочку, чёрную такую, эта сдохла, положи её куда-нибудь, чтобы не мешала.

Вспыхнул огонёк на чёрной панели, и в струйке тающего льда вновь восставли дворцы и замки, реки и горы, штрих, штрих, и ещё штрих, ложащихся друг за другом, и тонкая нить талого инея, и снова штрих, штрих.

– Не касаться пальцами, не касаться пальцами, — шептал Художник, он боялся, что грубое тепло разрушит тонкую нить хрустальной паутины, всё больше и больше охватывающей площадь окна. Штрих и ещё штрих, и вновь струйка талого льда – показались призраки гор.

– Номер десять.

– Четыре.

– Пять.

– Один.

– Снова четыре.

– Коробочку дай, новую.

– Так, первый. Ага.

Холст окна покрыт замысловатой сетью узора. Узора, таящего призраки нового мира. Нет, это ещё только начало, теперь нужно нащупать именно те точки, которые приведут всё это в резонанс с сердцем, и через это достичь спокойствия Вселенной.

Его глаза горели, разгорячённые руки метались во все углы окна, нащупывая именно это, именно то самое, единственно возможное место и точку. Он должен собрать весь этот узор в единый центр, он должен нащупать ядро этой Вселенной.

– Восьмой.

– Второй.

– Седьмой.

– Четвёртый.

– Третий.

Лёд плавился и растекался по швам приготовленных для него желобков и канавок.

– Не то, не то, — твердил он, бешено ищя зов своей души, своих внутренних струн.

– Пятый.

– Четвёртый.

– Одиннадцатый.

– Да где же оно, чёрт возьми!

– Четырнадцатый.

– Четвёртый.

– Почему так долго молчат? – с тоской спрашивал он себя, ощущая мёртвые струны своего серодца. Они студёные как иней на этом проклятом окне.

– Неужели промах, неужели идея изначально неверна?

– Седьмой.

– Девятый.

– Десятый.

– Четвёртый.

– Первый.

– И это надо сделать за одну ночь!

– Девять.

– Три.

– Ну где же оно, — арфа его сердца была мертва. Окно покрывалось всё более замысловатой вязью кружевных узоров и древних писаний. В другое время он мог бы гордиться сделанным, подобные узоры не так уж часто получались, но сегодня он создавал Вселенную, ему нужна была Гармония. А сердце молчало.

– Седьмой.

– Третий, умница.

– Я идиот, бездарность!

– Второй.

– Коробочку, прошу.

– Первый.

– Четвёртый.

– Всё, я сдаюсь, — сказал Художник и бросил свой инструмент на пол. – Прости, Анюта.

Он устало присел на край сиденья и тупо уставился на исписанный замёрзший холст. Анюта повернулась у окну и увидела узор, прекрасный, невиданный узор! и всё же чудо не сбылось. Она подошла к Художнику и присела рядом. Художник достал сигарету и закурил.

Он курил, смотрел на окно. В его душе закипала злость. Он чувствовал, что это где-то рядом, но ускользает от него, где-то в тайных закоулках сознания есть, а в руках нет.

– Не могу, не умею! – в отчаянии закричал он, откинул сигарету, схватил свою кисть и со всей силы резанул номером четвёртым по сотворённому. И закричала, защемила где-то в глубине души струна, ожила, вскрикнула и задрожала, слабо-слабо, но зато уже живая, остальные мертвы,но в одной уже есть жизнь! Он переглянулся с Анютой. В её глазах он прочёл удивление и надежду.

– Номер три. Вперёд, Анюта, до утра ещё есть время, ещё много времени.

В его глазах заплясало безумие. Его резец, как скальпель, взрезал плоскость окна, устремляясь в бесконечность. И снова заструился пот, и снова заструился талый лёд.

– Номер четыре.

Разрез ширился, раздвигал плоскость, освобождая место пространству. Он видел, как призраки гор приобретали конкретные очертания и чувствовал, как манит даль, скрывающаяся за ними. И вырастали в своём великолепии дворцы.

Из тумана восставал Город.

Он согревал этот мир лихорадочным блеском глаз, его безумие наполняло жизнью им же сотворённую Вселенную.

– Пять.

– Восемь.

– Четыре, — кричал он, и руки его в бешеной скачке возводили перспективу отсюда и в бесконечность. Упали кусочки льда со второй струны, и она заискрилась, засверкала. Запела.

– Есть, есть, вот оно!

– Семь.

– Один, быстрее.

Из снежного облака появился Замок. Вскрикнула третья струна! Побежал, заиграл ток в жилах.

– Есть! — ликовал он.

Небо, бесконечное великое небо, встало над долиной, и хрустальные реки вдруг заструили свой голубоватый свет по устьям, кистью проложенных с гор, вниз, в долины.

Его начало немного потрясывать. Его тряс резонанс, в который пришли его струны-нервы с частотой пулься жизни создаваемого мира.

Настал момент, и он перестал владеть руками, он не был в состоянии управлять ими. Руки сами знали, куда надо приставить жало кисти. И плавился лёд, стекал, застывал… Медленно, снизу вверх, из желудка, в нём разрасталось какое-то странное наслаждение, как волна бегущая по организму в мозг. Цепенение и мурашки. А руки крылья разметались по полотну в бешеной скачке, их не остановить, не приказать, не успокоить.

Анюта смотрела на окно. Художник упрощал узор, делал его как-бы грубее, весомее. Он убирал лишнее. Анюта не замечала этого. В её голове всё чётче звучал ласковый тихий голос.

Всё шире пространство окна, и всё реже туман над Городом. Это был другой город, но всё равно, это – самое настоящее Владение Снежной Королевы.

– Я пришла снова, Королева, — сказала девочка, и сделала шаг вперёд.

– Погоди, — остановил её Художник, потом улыбнулся и сказал. – Номер шесть.

Анюта увидела на себе сумку, порылась в ней, и извлекла великолепную большую кисть. Художник взял её в руки, осмотрел, и резко взмахнув, сбросил с кисти дорогу вниз, к воротам.

– Пойдём же, — потянула его за рукав Анютка.

– Ну, не спеши. Дай, пожалуйста, номер два, — и взмахнув кистью номер два сотворил санки, огромные, белые, расписные санки из льда.

– А теперь, вперёд!

Взметнулся вихрь снежинок, и в этом вихре пылающих студёных звёздочек, они понеслись вниз.

Вниз! Вниз!

– Ой, скала! – закричала Анюта.

– Ты права, не гармонично как-то, — согласился Художник. – Номер десять! – и скала исчезла с их дороги, лишь облако снега и инея на миг обняло их.

– Эге-гей, залётные! – орал он.

– Э-ге-гей! – тонко потдерживала его Анютка.

А вот и ворота. Надвинулись суровой насупленностью. Не беда.

– Номер четыре. Ишь, нахмурились, важные какие. А вот мы их так! – зазвенели капли инея на высоких запорах.

– Вперёд!

– Вперёд, – согласился Художник.

– Номер шесть.

– Номер один.

– Номер двенадцать, — он брызгал ими направо и налево, разгоняя клубившийся в закоулках туман. И вдруг стало ясно, что больше нет тумана. Всё стало хрустально чистым и светлым.

– Ты спешишь в Замок, Анюта?

– Да, там меня ждёт Снежная Королева.

– Беги тогда.

Художник смотрел вслед убегающей девчушке и улыбался. Анютка остановилась, повернулась, помахала ручкой.

– Беги, беги, девочка. Беги, лови свое долгожданное счастье. Оно так недолго.

Он очнулся на полу, у окна стояла Анютка, вцепившись руками в перила.

– Мн-да, — подумалось ему. – Неплохо.

Он помнил как волною захлестнуло мозг, зацепенило его, закогтила и бросила на пол неведомая сила. Анютка стояла у окна, отрешившись от всего здешнего, сиюминутного, настоящего. Она счастлива.

Он дал ей час созерцания, а затем, чтобы не причинять ей боль, черканул в уголочке окна.

– Мир скажет тебе “До свидания” – и проводит сюда.

Пространство медленно сворачивалось в плоскость, и Анюта уснула на руках Художника. Город ушёл в Небытие и Вечность, до поры. Его таким, каким он был сегодня, никто уже не увидит, это был Анюткин Город.

Они шли домой. На его плече сумка, в руке – маленькая ладошка.

– Погоди ка, сказал Художник, снял с плеча сумку, присел на корточки, и начал выгребать из её нутра мёртвые батарейки. Анютка смотрела, как летят в сугроб маленькие розовые трупики.

– А что дальше? – спросила она.

– Дальше? – Художник задумался. – А дольше будет оттепель.

И они продолжили путь. А в снегу осталась лежать и зеленеть никому не неужная груда пустых батареек.

Он привыкал. Он привыкал ко всему, что случалось, а случалось не так уж много. Может быть, поэтому он и привыкал. Он прибрался в коридоре. И нашёл в ванной бритву. Очень острую. Это его весьма обрадовало, когда он соскребал с себя многодневную щетину. В овальном зеркале напротив отразилось посвежевшее лицо, и тогда он нашёл овальное зеркало. Он водрузил его напротив входной двери в прихожей, а наутро овальное зеркало появилось и на двери. И стучал маятник в вечном своём коридоре. И у него не было начала, но, может быть, был конец? Или это кольцо? И разрыв его как раз меж двух зеркал? Или это – точка слияния? Он вновь и вновь находил буханку чёрного в шкафу, а в холодильнике – тушёнку, лук, картошку, помидоры… И он баловал себя супами, борщами, котлетами, салатами. Он стал хорошо питаться, на щеках появился определённый румянец, и вроде бы как, сами щёки стали позаметней. Водку он пил, но не каждый день, зачем же каждый день? Не хватало ещё стать алкоголиком. И ему очень не хватало жены.

Не спеша тянулось время, куда теперь ему спешить? И было ли оно вообще? И если есть, то какое?

Да, он привыкал. Он привык к мягким тапочкам, причём очень быстро, намного быстрее, чем раньше думал. И отвык иметь желание швыряться табуретками. Но ему всё равно было скучно. Совершенно скучно. И тогда он нашёл фонарь.

Он спустился на тринадцатый этаж. Там всё было также вязко, плесневело, гулко, но совсем не страшно. Он даже усмехнулся своим прежним страхам. По-прежнему, лампочка под потолком, слишком далёкая и слишком тусклая, чтобы иметь при себе мошкару. В руках его – мощный фонарь,  и поэтому приржавленная к стене велосипедная рама вызывала только сочувствие. Капала вода. Свет фонаря не освещал, скорее, очищал пространство. Позвони в колокольчик, вдохни утро.

Фонарь упал светом на дверь квартиры номер “2”, скрывающей коляску. Но что-то двинуло кисть влево, страх наверное… или время ещё не пришло. Рисованое время на грязной стене. Сколько сейчас? А Бог его знает. Но Бог ничего не знает. Он тоже догадывается. Ему интересно жить. Маленький пухлый человек усмехнулся. Тихо шуршал камин.

Он толкнул дверь квартиры, которую выбрал его фонарь. Над этою квартирой потолок, испачканный истиной. И здесь есть потолок. Потолок всегда есть.

Не всегда…

Темно. Фонарь – это хорошо, но хотелось бы побольше света. Но свет – не водка в холодильнике. Луч фонаря пошёл ощупывать стены. Обои, обои, рваные обои, старые обои. Запах тлена. Тишина. Позвони в колокольчик, вдохни утро. Но где найти колокольчик среди тяжёлых колоколов? Стучат шестерёнки на башне. Звонарь пьян.

Луч света выцепил из темноты дверной проём. Туда? Ладно. Он очутился в комнате, когда-то бывшей чьим-то кабинетом. Посреди неё тяжёлый стол, на нём лампа, старинный телефон. В стене камин. У стен шкафы. Огромные шкафы. А под ногами чудесной мягкости ковёр. И здесь было тепло. Пустые шкафы. Без полок и пыли. Пробитый в середине стол водопроводною трубой. По ней, ржавой струйкой, стекала вода, образуя на поверхности стола небольшую тёмную лужицу. Рядом с  камином  аккуратно сложены деревянные идолы. Сожги идолов! И тогда он растопил камин. Свет неровным крылом обежал комнату. Он оглянулся. Огонь играл пылинками на ровной поверхности стола и вспыхивал золотыми переплётами в глубине тяжёлых книжных шкафов.

Заиграла тихая музыка. Книги, сокровище! Тепло, и в глубине мерцает кресло. Уютное и мягкое. Это намного лучше, чем голая кухня и водка в холодильнике! И в голове рождалось тёплое чувство предвкушения. И это всё моё! Какое сокровище я нашёл! Чудесной мягкости ковёр. Он не спешил, он смаковал своё предвкушение. Он наслаждался обладанием. Он думал, что станет учеником мастера, но надеялся обрести магию и тайное знание. Он полулежал в уютном кресле, зажмурив веки, и под веками его быстрее ветра проносились картинки своего будущего, когда он сам станет Великим Мастером, и сможет обрести свободу. Он понял, что нашёл смысл всему. И от этого стало хорошо. Трещал камин, задорно щёлкая брызгами. Тепло. И очень хорошо. И надо было много раньше обуздать свой страх, и спуститься сюда. Ведь его уже приглашали как-то раз. Помнишь? Холодный сквознячок шуганул пламя. И что-то вдруг изменилось. И что-то засмеялось. Огонь. Огонь был яростным и диким. Злорадным. Он разгорелся уже невыносимо. И разгорался дальше. Стало жарко. Но сквознячок носился по кругу. ХаК! С треском лопнуло полено. Потом ещё одно и ещё. Взопили скрипки! Тяжёлым пламенем обрушился орган. Из потолка с диким визгом пробилась ржавая труба и ХАК! растрещила в опилки гладкую поверхность стола. Проснулся пьяный звонарь, ударил в колокола. Посыпалась штукатурка. Книжные шкафы накренились и разлетелись в щепы. Золочёные переплёты, стирая друг дружку, полетели на пол. Но долетали уже пылью. ХАК! трещали поленья. Он закричал. Он хотел спасти книги, не дать им упасть, но встать не мог. Его держало кресло. Хромированными подлокотниками уперевшись в бока. Колёсико скрипело о чудесной мягкости ковёр. Всё рушилось, всё рушилось, всё…

Не надо было сжигать деревянных идолов.

Колёсико ковёр взрезало…

Но упали тяжёлые шторы, и свет серого утра проник в этот хаос. И тогда погас камин, осела пыль, и одинокая скрипка грустно звучала в холодном воздухе, подобно шпилю Башни в хмуром небе. Исчез камин, и стол, и ковёр, и кресло, лишь только огромная куча мусора привалилась к стене хребтистой усталой спиной. Рядом валялся помятый фонарь, разбитое стекло и вывалившийся зрачок лампочки. Играй скрипка! Здесь есть над чем играть. И деревянные идолы здесь совсем не причём. Вон они лежат безобидной горкой. И инвалидное кресло хитро так выглядывает из-за косяка.

Повесить шторы на место? Сперва позвони в колокольчик…

Потом он пришёл снова. И снова серое утро в окнах. Здесь всегда утро. Он присел рядом с грудой мусора. Пепел, какое-то тряпьё. Он начал разгребать хлам в стороны. Потом он наткнулся на что-то твёрдое, и вытянул из хлама лопату. Так он нашёл себе работу. Каждое утро он приходил сюда. Потому что, когда он не хотел идти, его холодильник оказывался пуст. Но дело не только в этом. Однажды, он откопал телевизор. Телевизор показывал вполне исправно. Потом он нашёл видеомагнитофон и пару кассет. Иногда он находил книги, в основном детективы, но попадалась и фантастика. Но больше всего он радовался, когда удавалось найти новую кассету. Тогда он считал день удачным. Ему попадалось много разных приятных вещей, даже шампуни, мыло, бритвы, туалетная бумага. Он радовался поначалу всему, потом привык. Посреди комнаты торчала ржавая водопроводная труба. Ему иногда удавалось откопать что-нибудь более глобальное, например, ковёр, мебель кое-какую, даже очень неплохую люстру. Постепенно его жилище становилось всё более уютным. На полах появились ковры, на потолке – люстры. У стен застыли шкафы. Весьма удобные кресла заняли почётный караул у торшеров, а на окнах колыхались занавески. На солидной тумбе стояли телевизор и видеомагнитофон, и кассеты, кассеты, кассеты…

Уходили дни. Он работал изо дня в день, не особо напрягаясь, но не особо и послабляясь. Иногда появлялось инвалидное кресло, как бы посмотреть, но не мешалось и не путалось под ногами. Маятник качался также плавно, также бесповоротно, также методично. Звонарь мертвецки пьян. Всё, как прежде. И как всегда. Маленький человек прикурил сигару, предложил мне. Я как всегда отказался. Я не люблю сигары. Но он не обижается. Вот если бы я ему предложил свои сигареты, он бы обиделся, и поэтому я молча прикуриваю свою и бросаю спичку в пепельницу. Он замечает, что вроде бы стало холодновато, и кидает пару идолов в камин. Мы молча курим. Мне нравится с ним курить. А ему нравится говорить со мной. И поэтому мне многое прощается. Мне часто приходится говорить людям, что я по ним скучаю, на самом деле, я никогда и ни по кому не скучал. Во мне живёт опасная зверюга. Я даже не знаю насколько опасная, а маленький человек знает. И поэтому мы курим вместе. Мне нравится с ним курить, а ему нравится говорить со мной.

Всё когда-нибудь кончается. Или почти всё. Это не столь важно, главное, что куча драгоценного мусора заканчивалась. У соседней стены выросла огромная груда просеянного праха. Тогда закрался в душу страх, что дальше. Он не задумывался над тем, что будет, когда мусор закончится. Но мусор заканчивался, и неопределённость росла. И тогда он снова нашёл фонарь. Но он не рад находке. Он всё реже и реже спускался вниз, но его гнала необходимость, и, конечно, голод. Ему стали сниться плохие сны, он перестал высыпаться. Лицо осунулось, похудело. Щёки впали. Очень хотелось курить. Но сигарет нет, их уже очень давно не было. Он выкинул фонарь. Но снова нашёл его. И снова нашёл. В его жизнь пришли сомнение и страх, не успокоённость. И это мучило его. Он страдал. И снова выкинул фонарь. Когда страдания эти стали совершенно невыносимы, он захотел хоть что-нибудь изменить. А потом он захотел этого вполне осознанно и вспомнил себя. И тогда он начал искать фонарь, только фонарь. Ничего больше его уже не волновало. Конечно, он его нашёл. Спустя два века.

Пусть будет. И одинокий маятник, отмеряющий такт движениям груза и одиночество. Горькое, тоскливое одиночество, среди стен, заполненных людьми.

Пусть будет тоскливо и безостановочно. И этот автобус, соединяющий на миг интимную злобу пассажиров, и этот снег. Маятник  всё отрезает и отрезает от времени равные доли, пусть качается. А он качается, качается…

Слеза на щеке, на нежной щеке, дрожит, вбирая в себя всю безысходность больных отчаянием глаз; слеза набухает горем и срывается вниз.

Кап! Дождинка упала на крышку стола…

Но заиграла музыка, и насмешливые пальцы легли на клавиши финала.

Он работал уже шесть часов. Сегодня было не всё как всегда. Когда он пришёл утром в комнату, в комнате утра уже не было. На окне висели кирпичные шторы. И стоял продырявленный стол. И нигде не было видно инвалидной коляски, но в глубине кабинета мерцало большое уютное кресло. Рядом с камином лежали деревянные идолы, и у стен стояли огромные книжные шкафы. И только один шкаф валялся разбитым на полу. Когда он подошёл к обломкам и ковырнул их лопатой, от стены отвалился кусок крашеной фанеры, и показался какой-то проём. Он стал откапывать его из-под обломков, и проём становился всё шире. Дырка в стене. Заваленая мусором. Он работал лопатой уже шесть часов, ему мешали низкие своды. Дыра в стене оказалась лазом, он захотел забраться в него. Но ему мешал мусор. И вот теперь он работает в должности лопаты уже шесть часов, но продвинулся вперёд только на десяток метров. Но он был уже в стене. Голова упиралась в низкий свод, фонарь валялся где-то рядом. Не было желания вытаскивать мусор наружу, и поэтому он кидал его на освободившееся пространство за спиной. Так он засыпал лаз в стене. Поставил шкаф на место.

Он работал до тех пор, пока не упёрся в стену. Мусор кончился. И он огляделся. Свет фонаря побежал по стенам. Где-то тихо капала вода. Замшелая кирпичная кладка наводила на мысль, что он находится в подвале какого-то старинного здания. Фонарь осветил кучу хлама, который он отбрасывал за спину, и тогда это место стало похоже на старый канализационный колодец, который уже давным-давно используется как помойка. А может быть так оно и есть? Он посветил у себя над головой. Ничего особенного там не оказалось. Тогда он попробовал ткнуть лопатой в остановившую его стену. Стена дрогнула. Тогда он ударил сильнее. Посыпалась земля и каменные крошки. Тогда он ударил со всей силы. Кирпичи провалились куда-то внутрь, и было долго ещё слышно звук их падения. Он отряхнул волосы и оглядел дело рук своих. Перед ним пролом, в который он вполне может пролезть.

Иногда маленький человек в чёрном костюме впадает в состояние крайней болтливости, и вот тогда ему очень нужен я, чтобы слушать. Он это называет беседами. Однажды я имел с ним очень интересную беседу. Он сидел в своём любимом кресле, перекинув ногу на ногу, держал в руках сигару. Когда он что-то говорит, ему очень нужна сигара, чтобы махать ею, так он привык. В его кабинете как всегда уютно и тепло, потрескивает камин, и он, полуприкрыв глаза, машет своей сигарой и рассуждает вслух:

- Двойственность природы кажется чуть ли не очевидной. Мысль о том, что каждое явление имеет своё антиявление, на каждый яд есть своё противоядие, на каждый плюс есть свой такой же минус, абсолютно недоказуема, но с трудом не признаётся. Диалектика! И Ньютон. Какой умница был, кстати, но зануда. То, что существует третья сила — нейтральная, предполагаемо, но не является таким уж очевидным. Это такой же предмет веры, как и первые две силы — действие и антидействие. Эти силы активны, и даже если это — предмет веры, то веры, подкреплённой умозаключениями на основе наблюдений, вера здесь — только в обобщении. Это как бы вводится в Закон, и Закон этот такого рода, что сам собой становится основным из немногочисленных Законов Вселенной. Действительно, интуитивная вера в нулевой заряд действительности, это как ощущение гармонии — чувство меры, когда нет ни перекосов, ни непропорциональностей. Но гармония существует только в системе, каждый элемент системы вообще не имеет такого понятия, как гармония. Мысль о Нуле, это мысль о равновесии, упорядоченности, непоколебимости, и поэтому является очень естественной и разумной, оставаясь, между тем, недоказуемой. И отсюда, само собой, следует гипотеза о том, что на каждое действие есть точно такое же действие, «равное по модулю», но со знаком «минус». Приходит ощущение, что даже поднимая руку, где-то, в чём-то, возникает сила, нейтрализующая это действие. Как? Не ясно, но так должно быть.

Возникает следующий вопрос, какой промежуток времени между началом действия и началом антидействия. Чувство и вера в то, что Мир и Вселенная должны быть уравновешены, и различные колебания от нуля — невозможны, дают ответ, что начало действия и начало антидействия совпадают, то есть, промежуток времени между ними равен нулю, или же, иными словами, реакция в виде антидействия на любое действие является мгновенной.

– Или всё-таки есть колебания в равновесии сил в природе, мире, вселенной? — он хитро посмотрел на меня. Некоторое время мы молча курили. Он не требовал от меня ответа, и я не лез со своими предположениями. Спустя минуту маленький человек продолжил.

– Если на всякое действие есть своё антидействие, не является ли антидействие также действием. Ведь антидействие — то, что возникает в противовес действию. Но между тем, оно всё-таки появилось, повисло в действительности, оно свершается, и оно уже есть. Таким образом, этот закон можно переформулировать как: в ответ на какое-то действие возникает другое действие, которое также требует своего антидействия. Получается, что единожды возникшее явление влечёт за собой цепь ответных действий. И эта цепь будет виться до тех пор, пока не возникнет такого действия, ответом на которое будет являться действие, вызвавшее появление этой цепочки действий-антидействий. Таким образом, цепь замыкается в круг. Но что дальше?

По логике вещей, это вращение должно быть бесконечным, ведь возникающее действие автоматически влечёт за собой противодействие. Достигнув конца цепочки, мы всего лишь производим на свет некое действие, которое является началом цепочки, и которое требует своего противодействия. Таким образом, вращение продолжается. Если реакция на действие наступает мгновенно, то получается, что вся цепь появляется сразу, вместе с начавшимся действием. И крутится бесконечно в одном миге. Ведь на возникновение не тратится никакого времени, вот и получается, что всё бесконечное вращение причин-следствий, действий-антидействий никогда не происходит, получается, что его нет во времени, оно каким-то образом выпадает из времени, что, конечно, звучит как-то уж совсем по фантастически. Другими словами, этой цепочки нет вовсе, ведь времени на всё это бесконечное вращение просто не тратится, если времени в нашей действительности не тратится вообще на что-то, то этого что-то не существует, всякое, что существует, требует времени на своё существование, всякое, что времени не требует — не существует. Это похоже на аксиому.

Он долго ещё говорил, а я крепко задумался и слушал его в-пол-уха.

Есть что-то ворожащее в названии «Тёмные Территории».

Я догадался, что он рассказал мне о Никому Неизвестном Месте.

Он долго падал. «Вниз, вниз, какой-то колодец!» Потом свалился на кучу сухих листьев. Это была огромная куча! Неплохо было бы повторить это замечательное падение, но как забраться на горку?

Царь горы!

Скатился вниз, осыпанный ворохом осенних листьев, встал, отряхнулся. Тёмная зала. Высокий сводчатый потолок с дырой в центре. Эк, куда его занесло! Сколько же он падал? Он очень долго падал. Он даже успел поспать в полёте. Может быть, он умер?

– Я умер? – спросил он у потолка.

– Ну, блин, поспать-то дай, а!

Он вздрогнул и огляделся. Недалече, полуприсыпанный осенними листьями, привалившись к куче, полулежал полубритый мужик. Он протирал глаза своим здоровенным кулачищем, и, очевидно, пытался разглядеть пришельца.

– Ангел? — спросил пришелец.

– Ага, конечно, – отрицательно повертел головой мужик, почесал волосатую тельняшку, и вытащил бутылку. – Будешь?

– Нет.

– Да не дрейф, браток! Тут навалом! — он запустил руку в кучу листьев и вытащил кусман чёрного хлеба, банку огурцов. – Давай, подключайся. Новенький?

– Что значит новенький?

– Ты сверху прилетел?

– Да. А что, бывает и снизу?

– Бывает. Спишь, спишь, и вдруг какой-нибудь тип с дикими глазами вдруг как выпрыгнет из кучи, как заорёт: Где, мол, я! Я ему популярно объясняю. Он – в слёзы. Я ему предлагаю бутылку. Так они обычно у меня её с руками выдирают! Прикидываешь, браток? Да. А вот те, что сверху, либо уже прилетают бухими, либо отказываются.

– Давай, тогда, выпьем.

– Хе-хе, что-то новенькое.

– Давно здесь?

– У-у-у-у-у! — закатил глаза мужик в тельняшке.

– Ясно. А внутри кучи что? Откуда берутся эти, с дикими глазами? Не лазил, не смотрел?

– Зачем?

– Интересно.

– Обычно тем, кто прилетает, уже ничего неинтересно. И вообще, у меня развитый мизонеизм, – он опрокинул бутылку в рот, – да, стучатся в двери травы – глупо.

– ?!

– Не лучше ли просто открыть дверь и войти… А кому это нужно? Ты сам станешь дверью.

– Тогда, куда ведут эти двери?

– В одну тюрьму, из другой тюрьмы.

– Тогда зачем?

– А так быстрее достичь солнца.

Помолчали, попили.

– Иностранцы прилетают?

– А как же! Только оболваненные они какие-то. Я им – привет, мол, братва, а они мне – фак, да фак. Других слов будто не знают. То ли дело наши, и так то тебе скажут, и этак, любо-дорого. Что за слово-то: фак?

– Совокупление в извращенной форме, а также предмет совокупления, по-английски. Но так весь мир ругается, кроме наших, разумеется.

– Так это они меня по-матушке, что ли?

– Угу.

– Уроды. Всё, дальше без фонаря не уходят.

– Международный конфликт!

– А кого это здесь интересует.

– Куда деваются те, кто прилетает?

– Вона, водишь дверь? Туда и уходят. Никто ещё не вернулся. Правда, прилетали потом некоторые, ну очень похожие. Ты вот, тоже мне кого-то напоминаешь.

– Мн-да?

– Мн-да. Лицо, вабще, вещь многостранная. Оно и место выражения, и место приложения. Так что, не в лице суть. Хотя, из той-то вот двери приходит иногда одна, но она местная.

– Женщина?

– Угу. Докапываться приходит, но я её посылаю, сука она, по-моему, тварь, но грациозная.

– Твари всегда грациозны.

Мужик в тельняшке как-то совсем по-другому посмотрел на него:

– У-у, я вижу тебя там заждались. Тебе пора двигать.

– Прогоняешь?

– Констатирую. Я так-то в бытность свою философом был, да, уличным. Вот и подзадержался здесь, интересно, знаешь, на пришельцев посмотреть, себя показать. Как-нибудь сам туда пойду. Тебе что-нибудь дать в дорогу?

– Что, например?

– Например, компас. Шучу. Сейчас.

Мужик подошёл к стене и пихнул в неё руку, потом полускрылся сам. Из-за стены послышался визг, грохнулась посуда, и мужик довольный возвернулся обратно. В руке у него был фонарь.

– Как это у тебя получается?!

– А! – Отмахнулся он. – Долго учиться. Вот фонарь, может пригодиться. А, может, останешься? Научу. Снаружи бывает очень интересно. Весь мир на ладони, ты счастлив и нем.

– Да нет, пойду я пожалуй.

– Тогда, пока. Привет Элвису. И вообще, знаешь? – Упасть на раскалённые камни просто, намного труднее оставить на них след. Ты оставил там следы?

– Нет.

– Я так и думал. Ну ладно, иди.

И он пошёл к двери.

За дверью оказалась лестница. Самая обычная… Нет, узкая, выбитая в скале лестница. Древние ступени вели вниз. Мшистые стены съёживались от света фонаря, они привыкли к факелам. Но факелы никто не зажёг. Поэтому они съёживались от электрического света. Стены, как правило, очень консервативные сооружения.

Лестница вела вниз, но жарче не становилось. Он два раза спал. Прямо на лестнице, прислонившись к мягкой стене. Он очень устал. И поэтому пропустил поворот. Такой незаметный поворот налево. Лестница раздвоилась. Но это оказалось им незамеченным, и поэтому, кто знает, куда привела бы его эта дорога, сверни он на неё. Очень многие пропустили этот поворот. Он всё шёл и шёл вперёд, вниз. Потому что другого пути не было, и он шёл, а что ещё оставалось делать.

Лестница кончилась. Кончилась коридором. Покуда хватало света фонаря, коридор был прямым, и таким же узким. Здесь тоже должны быть факелы, но факелов не было, и поэтому стены съёжились от света фонаря. Но это его весьма приободрило. И он шагнул в тёмный коридор.

Тишина. Мёртвенная тишина. Неподвижный воздух. И только его шаги гулко разбегались в подземелье. Так продолжалось очень долго, хотя, кто знает, как долго. Понятие времени весьма относительное. Но он шёл очень долго. Один. Совершенно один. И только гулкие отблески собственных шагов были ему попутчиками. Но вот однажды он услышал новый звук.

Этот звук слабой тенью примешивался к его шагам, и затихал в отдалении, когда он останавливался, чтобы прислушаться. Ничего страшного. Но всё равно стало страшно. Что-то новое, за это время он начал боятся нового. Звук шёл из-за спины. И ему ничего не оставалось делать, как убыстрить шаги в том направлении, какое он до сих пор поддерживал. Из-за спины снова послышался звук. Это похоже на звук шагов. Эхо? Наверное, всё-таки эхо. Изменилась скальная порода, стены стали более гладкими. Конечно. Это эхо. И он остановился, чтобы подтвердить себе это. Звук отдалённых шагов тоже затих. И он облегчённо вздохнул. Он стоял на лестнице, ведущей вниз. Свет фонаря выхватывал из темноты приличные куски реальности, и это его очень радовало. Он стоял в абсолютной тишине. Он прислушивался, но не мог уловить и намёка на подкрадывающийся шелест лап. Сзади не было ни звука. Он успокоился.

И вдруг кто-то побежал. Да, побежал. Он отчётливо услышал частый дробный звук, исходящий из глубины коридора. А потом раздался вой. Вой проник в тело студёной изморозью, мгновенно охватившей сердце, а затем кипящей лавой, взорвавшейся в голове. Он побежал. А вы бы не побежали?

Он бежал на пределе дыхания, а звук царапающих камень когтей становился всё ближе. Он хрипел сердцем, рвущимся из глотки, а вой раздавался уже совсем рядом. И он боялся обернуться, посмотреть. Уходя, оглянись. Но он не мог. Совсем, уже совсем близко. Рычащее сердце преследователя. Казалось, вот-вот он почувствует гнилое дыхание у себя на затылке. Пятно фонаря бешено прыгало где-то впереди, далеко обгоняя зрение. Но вот оно во что-то упёрлось. И стало осязаемым. Острые когти  царапали камень и выгрызали мозг. Мозг кипел. О, как кипел мозг! Мозг плавился пульсом и пульсировал воплем. Вечная тишь подземелья навсегда вобрала в себя этот вопль. В глазах поселилось безумие. Но дверь он в конце концов сумел разглядеть. Да, впереди была дверь. Конечно же, старинная. Такая, как принято изображать в картинках про вампиров, но сейчас его это не волновало. Он понял только, что это дверь, что надо успеть до неё добежать, потому что зверь сзади уже близко, и дышит ему в спину. Звук затих. Зверь прыгнул. Он влетел в дверь и упал наземь, обхватив голову руками. Сзади послышался глухой стук, дикий вопль, и пол вдруг начал дрожать и гудеть.

Он не почувствовал когтей, раздирающих его плоть, гнилых клыков, прокусывающих ему позвоночник. Пол дрожал и гудел. Вокруг него что-то происходило.

– Пьяный, наверное.

– Эй, вставай, парень, ты что же это, а?

Он с опаской поднял голову и увидел ноги. Много ног. Он приподнялся на корточки, пошарил вокруг себя руками, на что-то упёрся и встал. Он ехал в трамвае, и на него с опаской и неодобрением смотрели люди.

Наверное, уже осень. Люди ехали одетые в пальто и куртки. Было зябко.

Он подошёл к свободному сидению и рухнул рядом с каким-то стариком. Старик удостоил его высокомерным взглядом и отвернулся.

– Где я? – спросил он, вытирая грязь с глаз.

Старик встал и направился к выходу. Он пересел поближе к окну и попытался рассмотреть пейзаж на маршруте. Пейзаж очень ему что-то напомнил. Он ехал домой.

Он закрыл глаза и откинулся на сидение. Неужели всё. Вот и всё? Так просто? Не бывает так. Конечно, не бывает. Деревья капают. Так, как будто кто-то уронил на них грустную сказку.

Я кисну, мне плохо, помогите мне. Я разлагаюсь на миражи, и чей-то голос мне читает нараспев. Голос с призрачной тенью глаз. Мне очень плохо. Хочу сорвать с себя лицо и выдавить глаза, они мешают мне. Оглянись! Страшно…

Нет бури, нет покоя. Не видно разрушений, но нет и солнца. И луны. И никуда не хочется идти. И потому что не хочется, и потому что нет ни одной двери. Одни глазки. Что же это? Это страх…

Я слышу разговоры, но не вижу людей, нет ни одного человека, одни жопы.

Его ударили по лицу. Он отворил глаза и увидел хихикающего юнца, нависшего над ним.

- Ну что, алкаш, мало? — и двинул ногой. Вокруг стояла группа парней. Он это понял, когда кто-то схватил его за шиворот и вытолкнул на заднюю площадку. Его били долго. Просто так. Время девать было некуда, вот его и били. Ногами. Потом трамвай подъехал к нужной остановке, и парни вышли. Доехали и вышли. Он остался лежать на истоптанном осенью полу, пытаясь дышать очень экономно.

– Вон он, — донеслось до него. К нему кто-то шёл.

– Что с ним? — спросил сердитый голос.

– Этот алкаш ввалился в трамвай, и какие-то ребята его побили.

– Очень правильно, — сказал голос. — Эй ты, вставай!

Он попытался подняться, но чья-то нога заехала ему под дых. Он загнулся от дикой боли, и где-то  в области сердца остановился выдох.

– Встать, я сказал! — выплюнул голос, и врезал ему по затылку. Кто-то рывком поднял его. Перед ним вынырнуло искажённое лицо в форме. Лицо хотело что-то сказать, но остановилось и принюхалось.

– Кто сказал, что он пьяный? — вопросило лицо, обращаясь, очевидно, ко всему трамваю. Весь трамвай смотрел в окна.

– Отпусти его, — приказало кому-то лицо в форме.

Его отпустили. Он добрёл до сидения и упал на прежнее своё место.

– Мужчина, — донесся до него чей-то брезгливый женский голос, – Вы очень грязный, с вас течёт, как вам не стыдно садится на сиденье. И вообще ехать в таком виде в общественном транспорте! – И все вокруг дружно поддержали этот брезгливый женский голос. Он хотел огрызнуться, но рот ворочался с большим трудом, поэтому промолчал. Он разозлился.

– Вы что, не поняли? Вас просят выйти! – не унимался голос. Его дружно поддержал разноголосый хор. Трамвай уже не смотрел в окна. Трамвай развлекался. Трамваю очень нравилось быть правильным.

– Вы! — взревел он и вскочил.

– Вы! — повторил он, и сжал руки. Его окровавленное лицо исказила гримаса ненависти. – Вы!

Трамвай замолчал. Трамвай испугался. Трамвай очень легко пугается. Трамвай снова начал смотреть в окна.

Дурачок кричит на пятом этаже. Ему хорошо, хотя он и кричит. Его все жалеют. А ему хорошо. Но сейчас он кричит, пронзительно и долго, и люди, пожимая плечами, плюются и презирают его. Жалость и презрение ходят всегда рядом. Презирают люди дурачка, затем, чтобы завтра пожалеть. Замолчал дурачок. Ему только что перерезал глотку другой дурачок. Его не жалели, и ему, наверное, стало завидно. Пожалейте его, убогого, люди, вам-то он ничего пока не сделал. Хватит его бояться! Вы ведь тоже дурачки. Пожалейте его, пока не поздно.

О, ну конечно, Вы будете его жалеть! Теперь — да! Он же дурачок, хотя не знает об этом. И он счастлив теперь.

Слишком много дурачков. Пора падать на Солнце…

Рядом с ним опустился на сидение какой-то мужик. Ему было всё равно. Хоть кто. Дайте спокойно доехать. Он уже совсем рядом с домом. Он уже представлял себе, как придёт домой. Как войдёт в прихожую.

– Да, у толпы нет мыслей, только мускулы, не правда ли?

Он повернулся. Мужчина смотрел на него добрыми участливыми глазами. Перенесём и эту проблему. Он снова отвернулся к окну. За стеклом проплывали знакомые места. Освещённая фонарями осень. Как до боли всё знакомо и хорошо! Как он соскучился по такой осени!

– Зверьё думает желудком и ногами, люди – жопой и кулаками. Кто лучше?

Какой настырный!

– Что вам нужно?

– Я о зверях.

– Что-что?

– Я говорю о том, что в каждом человеке своя зверюга скрывается. В каждом. И порой убежать от зверей снаружи проще, чем от зверя внутри себя.

– Ваш билет! — вдруг раздался над головой стандартный голос. Но он смотрел на холёного невысокого мужчину, который в эту минуту небрежно помахивал проездным.

– А ваш?

Он посмотрел наверх. Над ним застыла кондуктор-контролёр.

– У меня нет.

– Вот это вас сейчас били?

– Да.

– Алкаш. Быстро из трамвая.

Он посмотрел на мужчину, сидящего рядом. Он улыбался ему всё также участливо и добро. «Хоть бы билет мне купил, зануда. А, пропади оно всё пропадом» – подумал он и юркнул в открытые двери трамвая. Споткнулся. Упал на холодный пол подземелья.

Рядом валялся включённый фонарь. Он не сразу понял всю трагедию случившегося. А когда понял, вскочил и бросился к двери. Дверь открылась без малейшей заминки. Но за ней была гладкая каменная стена. И на стене табличка.

Ваш трамвай ушёл.

Трагедия — не в причинах её, а в состоянии, поэтому нельзя смеяться над трагедией, даже если она Вам кажется смешной, ведь другой её переживает, и это у него может не получиться. Трагедия — не в причинах, а в последствиях.

Он хотел плакать. Но здесь так часто плачут, что он не стал. Он встал и пошёл дальше. Вглубь коридора. Вглубь тёмного коридора, освещённого только светом фонаря. Этот коридор ждал его, он готовился к нему, он был построен специально для него. Но свет фонаря не предусматривался. Свет был нежелательным элементом. Эх, мужик в тельняшке всё испортил! Как всегда. Разными дорогами ходят люди, но видят всегда прямо. Так получается спираль.

Он шёл по тёмному коридору. И ждал дробота когтистых лап, но не слышал его. Он ждал двери, но не находил. Только гладкие стены, уводящие прямо. И снова, только гулкий звук его собственных шагов был ему попутчиком. Как это утомительно — ждать двери! Как это невыносимо – ждать поворота! Чтобы за поворотом увидеть окончание. Не важно, что находится за поворотом, лишь бы он был. Но поворота не было. Не было перекрёстков. Был один, намного раньше, но он его пропустил. И теперь шёл по прямому коридору. И нельзя поворотить назад, потому что пройденное расстояние казалось невозможным пройти снова, казалось, что уже нельзя будет вновь вынести предсказуемое однообразие обратного пути, и поэтому он шёл вперёд, только вперёд, строго по прямой. Так он накручивал витки спирали.

Он выдыхался, и потому был спокоен. Он устал настолько, что отупел. И когда впереди замерцали две красные точки, он не испугался. Зверь ждал его. Хоть кто-то ждал его. Он остановился и посветил фонарём. Свет фонаря выхватил далеко впереди сидящую собаку. Или волка? Далеко, не понятно. Он посвистел. Зверь поднял уши. Встал и не спеша пошёл к нему. Но не было страха, не было желания поворотить и бежать, бежать, бежать. Нет, он просто уселся на пол, и стал ждать. Зверь подошёл к нему, сел, и лизнул лицо шершавым языком. И тогда он почувствовал горячий спазм уставшей радости в горле. Зверь заскулил, и снова лизнул его. Он поднял руку и опустил на жёсткую шерсть головы, между ушей, и стал гладить зверя. Дальше они шли уже вдвоём.

Зверь бывало убегал вперёд, и его долго не было, тогда он начинал скучать. Но зверь возвращался. Он всегда возвращался, и иногда с добычей. Он бежал довольный-довольный, держа в зубах котомку. А в котомке лежала буханка чёрного, консервы. Откуда он всё это брал? Но как спросить у зверя? Откуда? — спрашивал он, поднося к его носу буханку. Но зверь не понимал, что хочет от него человек, и думал, что его ругают. Поэтому он обижался, и долго не приходил.

Так продолжалось целую Вечность. Но в Вечности бывают окончания. Ведь не может же что-то быть бесконечным. Всё имеет своё начало и свой конец. Поэтому у Вечности много начал и много окончаний. Надо только выбрать на свой вкус.

Сахар и соль добавлять по вкусу.

Так снова наступила дверь. Её нашёл зверь. Он убежал куда-то вперёд, его долго не было, а потом донёсся далёкий вой. Неужто тот самый? Он побежал. Быстрее, быстрее. И впереди раздавался вой. Это уже было. С той лишь разницей, что вой доносился спереди, и не было царапающих камень хищных когтей. Так он добежал до двери.

Дверь была такой, как это принято изображать в картинках про вампиров. Рядом с ней сидел зверь и улыбался, далеко наружу высунув чёрный язык. В этом коридоре должны быть факелы. И в эту минуту вокруг должен быть слышен только треск горящих факелов, которые бросали бы вокруг себя загадочные нервные отблески. Цветовая гамма должна быть красно-коричневой, но их не было. Дверь освещена белым светом фонаря, и в тишине, висящей в подземелье было слышно только тугое дыхание зверя. Это дверь, и в неё надо войти. И он вошёл. Зверь заходить отказался и, сунув морду в проём двери, сорвался с места и удрал куда-то в подземелье. От этого стало грустно, он прикрыл дверь и огляделся. Он стоял в своей прихожей. Он дома.

Он у себя в квартире. Это бред. Конечно, бред! Но между тем, он был у себя в квартире. Он скинул ботинки, повесил куртку на вешалку. Ведь ничего не изменилось! Всё осталось так же, как Вечность назад. Нога привычно пошарила под табуреткой, сама собой обулась в тапку. Вторая проделала то же самое, и  теперь он стал уже совсем дома. Прошаркав на кухню, он открыл воду, налил чайник, поставил на плиту. Устало опустился за стол. Всё пережитое им требовало осмысления, но сил на это уже не осталось. В душ и спать, немедленно. И он пошёл в душ.

После душа, он вытащил из холодильника бутылку водки, поставил на стол, затем добавил к ней буханку чёрного, банку тушёнки, пару луковиц, пару яиц, и уселся пить чай. После чая он почувствовал себя захмелевшим, потянулся к пачке сигарет, прикурил. Тикали часы. Тишина.

– Фу ты, господи, накурил-то как!

Он приоткрыл глаза, и увидел в дверях кухни какую-то женщину, размахивающую у своего носа ладошкой. Смутно знакомые черты. Ей было лет сорок-сорок пять.

Сорок пять — сорок пять, баба ягодка опять.

Значительные телеса её укутаны в цветастый халат, на ногах разноцветные толстые носки, с трудом управленные в рваные тапки.

– Дверь была открыта, я и зашла, – ответила она на немой вопрос. – Открой хоть форточку.

– Зачем?

– Открой. Душно, накурил тут, хоть топор вешай.

Ему было всё равно, он открыл форточку, предложил ей выпить. Приятно поболтать с соседкой, после Ста Лет Одиночества.

– Спиной сидишь к форточке, пересядь, продует.

– А, — отмахнулся он.

– Пересядь.

– Да мне не дует.

– Это тебе так кажется, не дует, не дует, потом продует. Глядишь – и воспаление лёгких.

– Ну, такого не случится.

Не спеша тянулось время, тикали часы.

– А если случится?

– Что случится? — не понял он.

– Воспаление лёгких. Пневмония! — подняла палец соседка.

– Есть врачи, они вылечат.

– Врачи?

– Угу, а кто же ещё. Ну, можно к бабке какой сходить, но лучше к врачам обратиться. Помереть не дадут.

– Ты уверен?

– Да конечно уверен! На то они и врачи, – его начало забавлять соседкино недоверие. Стучал маятник.

– Ты так и вправду считаешь?

– Да!! Ну чего за базар-то, я не понимаю никак?

– Пусть будут врачи… Неужели ты веришь врачам? Что за глупые суеверия! Кому ты веришь? На них же белые халаты.

– Что за бредятина, а? – он рассмеялся. – Давай-ка, выпей лучше! – и он плеснул в её рюмку трудной воды наполовину. И только тихо стучал маятник.

– Почему бред? Однажды к окулисту пришёл мальчик. А врач устала. Устала от работы. От однообразной монотонной работы с маленькими сволочами и дебилами. Устала искать мужа, снова натыкаясь на утро. Мальчик решился сказать ей, что ему, иногда, что-то мешает видеть. Как будто какая-то плёночка, небольшой полупрозрачный лоскуток, плавает по глазу, и временами наплывает на зрачок. И она наорала на него. Сказала, что он очень тупой, и что он обманщик и симулянт, и чтобы он лучше умывался по утрам.

– И что потом?

– А тебе что, интересно?

– Что было потом?

– Покурим? Потом мальчик ослеп. Выпить хочешь?

– Плесни. И что, теперь не верить врачам?

– А помнишь, как к тебе пришёл доктор?

– Она была очень молодой.

– И стала лечить тебя от простуды, в то время, как ты болел гриппом, и посоветовала твоей маме не давать тебе таблеток от температуры. А потом у тебя стало за сорок, и ты чуть не загнулся, а мама свято верила рекомендациям врача. А ты, в это время, слюнявил бредом мокрую подушку.

– Но она была очень молода.

– Практикантка! И ты представь, погожий весенний день, солнце, тепло после надоевшей морозами зимы. И как она выходит из подъезда с улыбкою на молодых устах. Как хорошо! И солнце прикасается к её щеке, глазам. Она уже ничего не помнит о тебе. Тебя уже нет. Она думает о том, как вечером пойдёт с подругою на танцы, и может, там найдётся кто-нибудь, который оценит её по достоинству, предложит сердце,  руку и машину. Она думает, что надо успеть забежать на рынок, купить новые колготки, хлеба и пельменей. Ох уж это весеннее солнце! А стоматологи? Ты помнишь, как тебе рвали зуб?

– Помню.

– Конечно, помнишь! У тебе очень болел зуб, и не было денег на обезболивающие. Тебе рвали так, без обезболивания. На халяву. Помнишь потом своё отражение в зеркале? Очень белое лицо, и очень фиолетовые круги под глазами, на висках и вокруг рта. Выпей — выпей. Им было всё равно, как тебе сейчас. У каждого свои проблемы. И очень много проблем. И если каждый раз брать на себя груз проблем пациента, что было бы с их бедным мозгом. Они отвердевают характером и черствеют душой. И было бы очень неестественно, если б было всё наоборот. Мягких докторов не бывает. Да?

– Да. Пожалуй.

– И человек хочет власти, разве не так?

– Наверное, так.

– А ты? Не испытывал ли ты когда-нибудь желания на короткий миг властвовать над кем-то?

– Бывало…

– И возможность этой власти – цель, и когда она достигнута – власть становится наркотиком. Вся власть хирурга – на кончике скальпеля, вся власть тётки в регистратуре – наорать на тебя и послать на хрен. И ты будешь нем. Ведь ты – их раб. Больница – их Храм. И они – жрецы этого храма. Союз скальпеля и регистрационной книги. И рабские оковы очередей, запах бинтов, скрипучие кушетки. Униженный стук в дверь. И раздражённый крик оттуда: » Имейте терпение!» Потому что болезнь приходит без стука. Увечье не планируется. И твоя боль не подчиняется твоей власти — она подчиняется их власти. Боль – вот их власть. Это их инструмент. Они причиняют тебе боль и снимают её, пряча свои тела за белым халатом, и лица за белой маской. И их власть — как белая пелена на твоём сознании. А куда девались его ноги? Ведь их можно было спасти! Просто, так решил хирург. И где теперь его ноги? А мальчик слеп постепенно. Он плакал ночью от страха, но ещё больше он боялся седой сердитой тёти в больших очках, которая орала на него густо нажиренным ртом с выступающими вперёд зубами. Он боялся, а потом стало поздно что-либо исправить. Туман медленно и беспрепятственно наползал на глаза, застилая всё вокруг ровным белёсым покрывалом. Ты слышишь этот звук? Скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип…  Это везут человека в белом халате. Ты слышишь, звук всё ближе и ближе. Тебе больно, очень больно, потому что тебе рвут зуб без обезболивающего. И это она тебе рвала зуб! Ты видишь, как она испугана?! Смейся. Она твоя. Наслаждайся её страхом, теперь боль — твой союзник! Вырви ей зубы, вырви ей все зубы, пусть ей будет больно! А потом – закрой форточку.

Она со звоном вывалила на стол блестящие инструменты. В углу кухни, в инвалидной коляске испуганно съежившись сидела связанная молодая женщина в белом халате. Поджатые колени блестели в свете кухонной люстры, в глазах бился дикий ужас, безумие. Глаза смотрели на него.

– Вот эту штуку надо вставить в рот, и тогда она его не сможет закрыть, – очень спокойно сказала соседка. Он перевёл глаза на женщину в цветастом халате. Она сидела и улыбалась, далеко высунув чёрный язык.

– Нет! — закричал он сбрасывая наваждение.

– Нет! — вопил он, закрывая рукой глаза, вскакивая со стула.

Он бросился к двери и, оттолкнув эту странную женщину в цветастом халате, выбежал из кухни. И снова оказался в коридоре.

Его ждал зверь. Посмотрев на него грустными глазами, он встал и подошёл к нему. Лизнул. Всё нормально. Нам пора дальше.

Нам пора дальше.

Но ничего не изменилось. И коридор оставался таким же прямым и пустынным. Вот только зверь теперь был ему попутчиком, и он перестал слышать свои шаги. Вечность имеет много начал и много финалов. Вечность –  кольцо, но человек видит всегда прямо. Так рождается Спираль Вечности. И он шёл вперёд от двери к двери. Но дверь – всегда одна, витки – разные.

Он снова шёл вперёд. Всё то же подземелье. Но почему подземелье? Где он? Что он? Зачем он сам? И снова в свете фонаря – дверь. И снова он возвращался в подземелье. Вот так он узнавал Вечность.

Ни что не вечно в Вечности. Угас фонарь. Он должен был угаснуть. И он остался в абсолютной темноте. Где зверь? Зверь далеко. Так он остался один.

Как хочется курить. И пить. Где зверь?

Потянулось время. Может быть, секунды, может года. Время – это просто старение. И он старился. Так он отмерял время.

А, может, он не старился? Тогда он должен уместить всё вечное свое блуждание в сиюсекундность. Тогда он не существовал. Но он существовал. Он чувствовал холодные стены, и боль от ушибов, когда падал на них.

Но он не старился…

Что это? Раздался леденящий душу вой. И издалека донёсся мелкий дробот лап, царапающих камень. Темно, куда бежать? Но он побежал. Куда-то. Куда? Здесь должны гореть факелы, но он пришёл сюда с фонарём, поэтому нет факелов. И нет света. Из-за спины летел, впивался в мозг вой. Это зверь? Неужели это мой ласковый зверь? Он бежал, раскинув руки, в абсолютной темноте, вой настигал его. Он выбился из сил, и был готов уже упасть, ждать окончания, но…

Тут он ударился бедром о что-то острое. Странно, в этом подземелье только стены, пол. Что может здесь быть острого? Вой оборвал поток вопросов. Он начал шарить вокруг руками. Почувствовал какую-то цепочку, свисающую, очевидно, с потолка. Он схватил её, и дёрнул. Зажёгся свет. Он находился в странном месте. Но вой оборвался на пол-ноте, его не стало, и это хорошо.

Он был окружён, покуда хватало глаз, со всех сторон, углами столов. На каждом углу лежала пачка сигарет, спички, а рядом стояла бутылка пива. Он не спеша взял пачку сигарет, открыл, достал сигарету, прикурил. Об угол стола открыл пиво. Отхлебнул. Углы столов не были отпиленными или отрубленными. Они были частью целого стола, только всей остальной части то ли не было  видно, то ли вообще не подразумевалось. И вот такие вот углы в каком-то хаотичном порядке простирались во все стороны, образуя горизонт. И над ними — небо. Настоящее голубое небо. И сияло солнце. Это что же, получается, что я включил Солнце? Он поискал глазами цепочку. Она была рядом. Свисала с неба. Он дёрнул её.

Не делай этого!

Погасло Солнце. И тут же, совсем рядом, прокатился оборванный вой, и два красных глаза стремительно надвигались на него. Зверь прыгнул.

Он всё ещё сжимал в руке цепочку. В последний миг, в последний вдох, он со все силой дернул её. Зажёгся свет. Включилось Солнце. Зверь заскулил. Его не стало. Он оказался в странном мире, составленном из углов столов.

Но это тот же коридор. Он шёл по нему. Но только направление он мог выбирать какое вздумается, во все стороны, сам. Он шёл, огибая углы столов. Над ним сияло Солнце. Нигде, ничто не происходило. Горизонт по-прежнему составлен из углов. Когда он хотел пить, он брал пиво. Когда он хотел есть, он курил сигареты. И он скучал по Зверю. Так продолжалось очень долго.

Однажды, маленький человек в прекрасном чёрном костюме предложил мне пойти с ним на работу. Мне всегда казалось, что он получил наследство от бабушки, или, может, нашёл клад в затерянном городе, я никак не думал, что у него есть работа. Он попросил меня одеть белый костюм. Как я не люблю белый костюм! Но он настоял. И вот мы выходим на улицу. Наверное, мы  интересно смотримся. Он невысокий, в чёрном костюме, полный, ему очень пошёл бы старомодный котелок, и я, высокий, худой, в белом костюме, сидящем на мне, как на корове седло. Это я так думаю, но он думает по-другому. Как бы он не заставил меня носить его постоянно. Ну вот, значит, идём мы, беседуем, не спеша так, беседуем. И вдруг встречаем одного моего очень хорошего знакомого. Он остановился, помахал нам рукой. Мы подошли. Я представил ему маленького человека в чёрном костюме. Я вижу, что он произвёл впечатление на моего знакомого. Мы разговорились. И тут маленький человек говорит:

– Это он.

Я не понял, что он имеет в виду, но что-то нехорошее, как предчувствие, зашевелилось в моей душе. И я отвечаю:

– Нет, это не он.

– А я говорю – он! – маленький человек начал сердится. Мой знакомый недоумённо переводит глаза то на одного, то на другого, а мы спорим. Я ему доказываю, что это не он, а он мне – что он. Потом, маленький человек вдруг достаёт свою записную книжку, и тычет в неё пальцем.

– Вот смотри!

Я смотрю и вижу в ней инициалы моего знакомого и сегодняшнюю дату.

– Да не он это, просто однофамилец, тёзка.

– А! – рассердился маленький человек. – Отстань. Говорю он, значит – он.

И из внутреннего кармана своего шикарного костюма он достаёт огромную косу, взмахивает ею, и от моего знакомого отлетает верхняя часть туловища. Я пожал плечами. Ему виднее. И вообще, он не любит, когда с ним спорят. Мы пошли дальше, продолжая прерванную появлением моего знакомого, беседу.

Больше не прервёт…

Он всё шёл и шёл. Может быть, маленький смысл жизни в том, чтобы идти? Но ему просто не оставалось ничего другого. Потом, он услышал голоса. Сперва ему подумалось, что он просто свихнулся, однако же, голоса становились всё громче и громче. Это были даже не отдельные голоса, а гул, который производит огромная толпа людей.

У толпы нет мыслей, только мускулы… Он сжался в недобром предчувствии.

Вскоре, можно было уловить даже отдельные реплики. Горизонт по-прежнему чист. И нигде не видно ни одного человека. И вдруг!

И вдруг он упал. Покатился вниз по склону. Кубарем. Голоса смолкли. Это не было долгим падением, он свалился в долину.

Это была круглая долина, с озером посреди. Он встал и увидел огромное множество людей. Все молчали и смотрели на него. Странные это были люди. Оборванные какие-то, грязные. И все молчали.

У толпы нет мыслей, только мускулы…

Потом, к нему подошла какая-то женщина.

– Ты знаешь, недоносок – это недоношенный ребёнок. Мне кажется, что люди, пока что, все – недоноски, – сказала она. И огромная толпа снова заговорила. Они говорили друг с другом, сами с собой. Люди потеряли к нему интерес. Они были заняты сами собой. Он подошёл к ним. Вошёл в них. И оказался среди них. Люди! Люди?

К нему подскочил какой-то оборванец со всклокоченными волосами, и, протянув к нему изъязвленные руки прошипел:

– Соскреби с себя кожу, посмотрим, что под ней, – и впился ему когтями в лицо. Он закричал. Кто-то двинул безумца по гладкому черепу, и он утих. Над ним склонился бородатый мужик.

– Однажды, – сказал он, – один увеченный воскликнул «Я люблю Вас!». И все поверили. И, на всякий случай, убили его.

– Но почему?

– У него дёргалась щека, и плохо выговаривались согласные.

– Разве это преступление?

– Зато все поверили. Лицо у него было убедительное.

Он пошёл к озеру. Что-то странное было в этом озере. Что именно? Ясно что. В такую жару никто не купается. Его кто-то остановил. Подозрительный тип тянул вперёд палец и просил:

– Выслушай, о путник, теории научного тыка. Первая теория. Необходимая, – он приосанился и зычным голосом продекламировал: – Среди всего многообразия тыков, по крайней мере один, должен быть научным.

– Вторая теория. Ободряющая, – подошёл сзади второй подозрительный тип в чёрном халате и с квадратной шапкой на голове: – Среди всего многообразия тыков, по крайней мере один, будет научным, и один – верным.

– А что такое – правильный тык? – спросил он у подозрительных типов.

– Правильный тык, – ответили типы хором: – Это предел бесконечной последовательности научных тыков.

– Психи, – подумал он, и продолжил свой путь к озеру. На берегу сидел очень худой старик в чалме.

– Почему в этом озере никто не купается? – спросил он у старика. Старик хитро прищурился, и, мелко затряс тощей бородёнкой.

– А ты выпей колодезной воды. В неё столько раз плевали, но ты всё равно — выпей колодезной воды.

– Просто никто не может выйти на берег, – пояснил парень в рваной футболке, – заходят в воду, а на берег выйти уже не могут. Да вон, сейчас сам посмотришь! – и он указал куда-то пальцем.

Он обернулся, чтобы посмотреть, на что указывает парень, и увидел драку. Две женщины, вцепившись в волосы, пытались загнать друг друга в воду.

– Обе свалятся, – проворчал могучий мужик.

– Ставлю на рыжую! – воспротивился дохляк, стоящий рядом с ним.

Женщины пихались, царапались, выдирали друг другу волосы под свист и улюлюканье зрителей. Здесь так мало развлечений! Потом они свалились в воду. В воде они сразу же потеряли интерес к драке, и попытались выбраться на берег, но разгорячённые зрители толкали их обратно в воду. Озеро было, очевидно, глубокое, и женщины не могли встать на дно. А зацепиться за берег руками им не позволяли зрители.

– Проиграла твоя рыжая, – грустно сказал могучий мужик, и, взяв за шкварник дохляка, выкинул его в озеро.

Они все утонули.

– Как ты мог! – закричал он могучему мужику.

– А что такого-то, – обиделся мужик, – Женщин судят по поведению, а мужчин – по делам. Хочешь, и тебя щас выкину.

Тогда ему пришлось заткнуться.

Рядом с ним оказался бородатый мужик, спасший его от безумца:

– Теперь тебе ясно?

– Что?

– Хороших людей надо собрать в резервации и подорвать атомной бомбой. Их как раз достаточно мало для этого. Это – не та резервация.

– Вы все – безумцы.

– И ты – безумец. Вон видишь, человек на коленях? Ему всё равно, ему хорошо. А знаешь, почему? Подойди к нему и спроси, что он делает. Стой! Он тебе скажет нараспев, что люди молятся Христу, а ждут Антихриста. А потом скажет: «Нет уж, я лучше буду молиться Солнцу!». Это его кредо, вера, девиз. Солнца здесь навалом. Каждый зажёг своё Солнце, только для себя. Ведь ты тоже зажёг Солнце? Не мог же ты сюда придти в темноте!

– Я включил Солнце.

– Нет, я включил Солнце!

– Нет я!

– Нет Я!

Вокруг зарождалась новая драка.

– Пойдём отсюда, – сказал бородач, развернулся и пошёл прочь.

– Принимаются ставки, принимаются ставки! – кричал на холме могучий мужик.

Стоит ли это всего, что осталось?

Истина… Как много на свете истин, и нет ни одной правильной.

Может быть, истина – это то, что уже было? Но тогда это не истина, это – прошлое.

Может быть, истина – это то, что будет? Может быть… Но как сказать про что-то наверняка?

Ты умрёшь, это наверняка. Когда-нибудь. Вот это – и есть истина.

Он встал, и пламенем свечи вывел на белёном потолке слово ИСТИНА.

Каждый шёл своей дорогой. Некоторые пришли сюда.

Он разбежался, и прыгнул в озеро.

– Принимаются ставки! Принимаются ставки!

Он долго падал. Очень долго. Он даже успел поспать пару раз. Он думал, что умер. Ветер свистел в ушах. Он падал вдоль лестниц, анфиладой крутивших лабиринт. Вдоль клеток, наполненных людьми. И в клетках стояли серванты, диваны, телевизоры. Потом были клетки, в которых сидели твари. Твари плевались в него ядом и шипели. Их острые глаза горели ненавистью. Звери. Ему показалось, что он видел и своего зверя, грустную собаку, которая заскулила, увидев, как он пролетает мимо. Он падал очень долго. Он даже поспал пару раз в полёте, и ветер свистел в ушах.

Он упал в кучу сухих листьев. Вернее, он в ней оказался. Он был захоронен в листьях. И он испугался, что это так. Он бешено закрутил руками, пытаясь выбраться наружу. И выбрался.

– Ну, блин, поспать-то дай, а! – раздался голос. Привалившись к куче листьев пыталась продрать глаза какая-то женщина неопределённого возраста. Волосы нашпигованы листьями. И помятое лицо наводило мысль о бутылке.

– Слышь, сестричка, — сказал он: – Выпить дай, а?

– Все вы одинаковы, — проворчала она, пошарила в куче листьев рукой, и вытащила бутылку пива: – На! Сегодня водки нету. А уходить тебе, милок, нужно – во-он в ту дверь.

– Знаю, знаю, — он торопливо отхлебнул: – Спасибо и на этом.

– Ну, полегчало? Откуда хоть вы берётесь-то, а?

– Залезь сама, посмотри.

– А, — отмахнулась она, — стучатся в двери травы — глупо.

– Ты даже не представляешь, как ты права.

– Это не я сказала, это вот такой же взлохмоченый тип мне сказал как-то раз.

За дверью оказалась лестница. Самая обыкновенная лестница, синее с белым пополам. И цоколь давно не существующей лампочки. И кнопка вызова пожарных, начинённая старыми мятыми фантиками из-под конфет. Вы видели такие лестницы, они есть почти в каждом доме. При условии, конечно, что дом многоэтажный. И ему было трудно.

Нет времени, нет места, нет пространства…

И только маятник стучит во всё менее и менее разноголосом мраке комнаты. Взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд… Кап! Дождинка упала на поверхность стола. И есть только он, единственный и нерушимый, всепроникающий и вездесущный… Загадочно улыбается Царица Тамара. Ей есть что сказать, но это Вы услышите потом. А пока… Качается маятник в вечном своём пространстве, заключённом в двух овальных зеркалах. Вот они, рисованные часы на грязной стене, показывают без пятнадцати одиннадцать. Время пришло. Или оно никуда не уходило? Кто знает… Маленький человек в чёрном костюме раскурил ещё одну сигару. Он задумчив. И он не станет размахивать своей сигарой у моего носа, он приличный человек. Но я не знаю, человек ли он. И зачем ему я. Он как-то сказал мне, что я очень циничен. На что я ему ответил, что цинизм — это нежелание называть вещи не своими именами. И он согласился со мной. Ему очень нравится со мной беседовать. Он не любит меня обижать. И не берёт с собой на свою работу. Я прошу, а он не берёт. Он просит, чтобы я наконец-то расставил все точки над i.

Осень. Поздняя осень. Ветер бьёт в лицо шрапнелью колючего льда, и ни черта не видно. Фонарь обливает светом трепещущее телефонами объявление на заборе, люди стоят на остановке, зябко кутаясь в слишком-не-по-погоде одежды. Сигарета горька. Сигарета гаснет, прикуривать плохо. Ветер намыливает лицо фонарей. И фонари стонут. Им не нравится это. Но они не могут уйти. Подъехал и уехал троллейбус. Покачиваясь из стороны в сторону, по одинокой улице брёл старый бомжик. Откуда-то сверху, с глухим стуком, упало на землю тело. Снег окрасился красным. Но сразу же был припорошен метелью. Осень… Из тела выпала пивная бутылка и покатилась по мостовой. Странно, не разбилась. Бомжик подошёл, нагнулся, взял бутылку и положил за пазуху. И пошёл, покачиваясь, дальше. Он, наверное, пьян? Осень. Ветер. И сигарета постоянно гаснет.

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

Стена — это то, что окружает комнату, это её граница. Стена, которая над головой, называется потолком, на неё вешается лампочка, а стена, по которой ходят, называется полом. На эту стену ложатся доски, может быть ковёр. Вообще, на эту стену много чего ставится, кровать там, стол, стулья, шкафы разные, тумбочки. По ней, в конечном счёте, ходят. На остальные стены вешают часы и картины, могут повесить полки, карнизы, и опять же ковры. Но не стоит считать, что если на стену повешен ковёр, то  это — пол. Пол — это та стена, которая находится под ногами, и по которой можно ходить. Всё остальное, кроме потолка, просто стены. В стене может находиться окно или дверь. И всё шесть стен ограничивают комнату, включают её в себя. А дома обычно состоят из нескольких комнат, которые складывают как кубики, поэтому пол для этой комнаты может одновременно являться потолком для другой, и наоборот. Но не может быть так, что пол будет являться потолком для одной и той же комнаты, это абсурд. Потому что, в таком случае, между стенами не будет пространства, следовательно, не будет и комнаты. А мы помним, что комната — это замкнутое пространство ограниченное со всех сторон стенами.

Ситуация, когда одна и та же стена может быть и потолком, и полом, для разных комнат, может возникнуть только в том случае, если комнаты расположены по вертикали, то есть друг над другом. Если же они расположены по горизонтали, то стены не становятся ни потолком, ни полом, они остаются в том же качестве, что и были.

Если сложить расположения комнат и по вертикали, и по горизонтали, то получится, что комнаты располагаются по всем направлениям, исключая время. А время заключено в пространстве, ограниченном во всех трёх направлениях стенами. То есть, в пространстве, заключённом в шести стенах, существует время, что легко доказуемо присутствием в комнате точного хронометра. Значит, время существует во всей конструкции, составленной из комнат.

Стены могут содержать не только оконные и дверные проёмы, но и полости, которые находятся внутри них, и которые никогда не пересекаются с пространством комнаты. То есть, эти полости в принципе не доступны. Это полости предназначены для труб и проводки. Трубы могут выходить в пространство комнаты в виде батареи, или ещё каким-нибудь другим способом, но в любом случае, они выходят из стены и входят в неё, но никогда не заканчиваются в пространстве комнаты. То есть, пространство внутри труб никогда не пересекается с пространством комнаты. Проводка же может заканчиваться в виде лампочки или счётчика, с небольшими разрывами в форме выключателей. Однако же, в целом, для неё действуют те же законы, что и для труб.

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

Горит лампочка. Эта лампочка совсем не гудит. И вообще, здесь тихо. Холодильник не слышно, он за стеной. А может, его и нет там вовсе. Вообще, интересно, что там — за стеной. Там может быть что-нибудь, а может и нет ничего. Может за стеной тоже горит лампочка, а может быть и не горит. Кто знает, что там происходит за стенами. И кто знает, что там за ними находится. Но в самих стенах есть трубы. Они иногда булькают. Они выходят из стены и заканчиваются батареей. Они могут и не выходить из стены, а находится всё время внутри неё. Их намного больше, чем кажется. Их не видно, но слышно. Они чем-то булькают внутри стен, позвякивают, гудят. Но никогда нельзя сказать точно, когда они зазвучат снова. Их звук всегда неожиданный. Его нельзя предугадать.

В стенах есть дырки, которые проходят внутри них параллельно границам комнаты, поэтому они никогда не выходят внутрь комнат, и поэтому одна такая дырка может переходить из стены в стену на протяжении многих комнат, никогда при этом не заканчиваясь в пространстве комнаты. Вот в эти дыры и помещают трубы.

Снова заурчало что-то в стене, на этот раз в другой. И снова тишина. Только лампочка горит. Иногда кажется, что она тоже гудит, но такие лампочки не гудят. Эта лампочка похожа на грушу, а те, что гудят, похожи на трубы. Может гудеть — свойство не вещей, а их формы? В холодильнике тоже есть трубы, на задней стенке, именно оттуда и исходит гудение. То есть всё, что имеет форму трубы — может гудеть. Тогда почему гудят только трубы, а шары не гудят? Шары могут гудеть, если внутри них есть трубы, а без труб они не гудят.

Горит ли внутри труб лампочка? Для кого? Вообще, что находится внутри труб? Ведь трубы полые изнутри, потому что, если бы они были не полыми, то они не были бы трубами. Тогда почему они гудят? Что находится внутри них? Что заставляет их гудеть? Причём, если взять кусок трубы, то он никогда не станет гудеть. Но если его вставить одним концом во что-нибудь, а другой конец чем-нибудь заткнуть, то этот кусок трубы, в принципе, может загудеть. Что же такое появляется у них внутри, когда они могут гудеть?

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

Труба — это полый цилиндр, высота которого много больше основания. Она предназначена для транспортировки различных веществ в известные пункты назначения. Сама по себе труба имеет вектор направления. Вектор направления может меняться в пространстве, но не во времени. То есть, труба, составленная из труб, не зависит от времени. Труба расположена строго по прямой, комбинация же труб может и не придерживаться прямой. Комбинация труб также называется трубой. Труба может быть как закрытой, так и открытой. Открытая труба имеет визуально доступное внутреннее пространство. Закрытая труба такого пространства не имеет. Закрытая труба имеет только внешнюю поверхность, доступную для понимания, внутренняя поверхность для понимания не доступна. Имеют смысл только закрытые трубы, открытые трубы — бессмысленны.

Дом — это конструкция, составленная из комнат. Комната — пространство, ограниченное стенами. Таким образом, дом состоит из стен и пространства, которое является объединением всех пространств комнат. Дом может состоять из одного или более подпространств. В стенах находятся полости для труб. Одна труба проходит через несколько стен между подпространствами. То есть, трубы являются связующим звеном между пространствами комнат, не являясь их частью. Дом — это цельная конструкция. И целостность ему придают трубы. Если не будет труб, не будет целостности, распадётся связь пространств. Трубы создают целостность и устойчивость.

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

Они могут соединяться друг с другом! Они не изолированы друг от друга! Они могут изгибаться по всем направлениям и вести куда угодно! Одна труба может пройти через весь дом так ни разу и не показавшись наружу! Как туннель! Они везде! Они проходят сквозь потолок, пол, стены. И только очень немногие показываются наружу. Если ударить по трубе молотком, то звук может быть услышан очень далеко отсюда, может, на другом конце дома. Теперь ясно почему они стучат, это не они стучат, это кто-то где-то ударил по ним молотком. Это же здорово! Ясно, что кто-то ударил по ним молотком, но никогда не узнаешь — кто, где и как далеко отсюда. Они пронзают стены. Они могут соединяться друг с другом! Значит, трубы, которые идут сквозь стену, могут соединяться с трубами, которые проходят сквозь потолок. Они держат бетонные блоки и не дают им развалиться! Они держат дом! Если они могут соединяться друг с другом, то нечто, находящееся в трубе, которая проходит сквозь пол может спокойно оказаться в трубе, которая идёт сквозь потолок, а потом попасть ещё куда-нибудь! Так, это что-то может обойти весь дом и вернуться снова в трубу, которая идёт сквозь этот пол. Но почему же они гудят? Если взять отрезок трубы и по особенному дунуть в него, то труба загудит. Тогда кто же это дует в трубы?

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

Существует особый вид комнаты — улица. Такая комната одна, но очень большая. У неё нет потолка, вместо потолка — небо. Если небо взять как потолок, то это особый вид стены. У этой комнаты один пол, который называется «земля», и бесчисленное множество стен. Учитывая утверждение, что улица — это особый вид комнаты, можно убедиться, что весь мир — это один дом. Но дом, обладающий целостностью. Значит, в нём есть трубы, которые сохраняют его целостность. Из этого следует, что в земле существуют трубы, и они тянутся из одной стены в другую, сохраняя все законы для труб в доме. Потому что мир — это дом, где существует особый вид комнаты, где потолком является небо. Но в небе нет труб. Из этого следует некоторая непрочность целостности всего дома. Но мир — очень целостное образование, поэтому, в небе есть трубы. Из этого следует, что даже при наличии уникального вида комнаты, расположение труб не имеет исключений из общего правила.

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

Да! Трубы есть не только в доме. Одна труба может не только стягивать дом, но и уходить корнями в землю, делая дом ещё более устойчивым. Да что там говорить, только одна труба может тянуться на несколько десятков, а может и тысяч километров. Это грандиозно! Если постучать по трубе молотком, это будет услышано не только в этом доме, но и в доме напротив! И то что в них движется, булькает, шевелиться может отсюда по трубам переместиться за тысячи километров. Что же всё-таки в них находится? В них нельзя заглянуть, пощупать. Они живут своей тайной скрытной жизнью и никто никогда не сможет узнать, что там у них внутри. Они не имеют ни входов, ни выходов. Они повсюду, и скрыты от глаз. Очень редко видишь их воочию, а что там в стене? – можно только догадываться. Они могут переплетаться, сливаться друг с другом, перетекать друг в друга, и никогда не узнаешь, какие они там, скрытые от глаз границами пространства, на самом деле. Они над пространством, вне его. О них ничего не известно. Известно только то, что они холодные и ржавеют. Перед тем, как ты узнаешь, что там внутри, труба умрёт, и становится лишь отгнившим придатком, который либо приходится ампутировать, либо сам отваливается. Они не терпят бесполезных частей и покушений на свои тайны. В их утробе рождается звук, но откуда доносится он, скрыто в сырых закоулках внутри труб. Они везде. Иногда они пронизывают пространство комнаты насквозь, как в подвале, а иногда не присутствуют вовсе. Но они всё равно есть, только внутри стен. Может они растут? Здесь уже выросла батарея. Где-нибудь, как в подвале, допустим, они заполняют собой всё доступное пространство комнаты, потому что в стене им уже мало места. Действительно, ведь подвал — самое старое место в здании. Значит, они здесь тоже вырастут и заполнят собой всё пространство комнаты. Батарея распухнет и вырвет подоконник. Из пола, потолка, стен появятся тупые маленькие отростки, и потянутся навстречу друг другу. С них будет капать вода и сыпаться ржавчина.

Снова что-то булькает. Может, когда в них что-то булькает, они растут? Если они растут, почему не разрушают стен? Может быть они растут только в пространстве комнаты? Что-то заурчало. Всё же, что в них так урчит? Так зло и страшно? И где? Вдруг прямо в этой стене?

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

Если растворить стены, останутся трубы. Вместо потолка, пола, стен будут одни трубы. Если не станет стен, пространство комнаты всё равно останется, расчерченное решётками труб. Под ногами, над головой будут трубы. Старые и ржавые. И на трубах же будут лежать ковры и тапочки, стоять стулья, шкафы, кровати, телевизоры, серванты… Если убрать стены, то останутся трубы, оплетённые проводами, и сверху будет свисать лампочка. Если исчезнут стены, то объём параллелепипеда останется прежним, только грани его будут образованы трубами, которые соединяются друг с другом, переплетаются, но всё равно остаются неуклонно параллельными и перпендикулярными друг другу. Они будут по-прежнему рычать, урчать и булькать. А сквозь прутья решётки будет видно соседнюю клетку. И в ней тоже будет стоять стол, сервант и телевизор. Весь дом останется конструкцией из комнат, но образованных горизонтальными и вертикальными трубами. Одна большая клетка, разделённая на ячейки. А рядом с ней ещё одна такая же, и ещё, и ещё… Дом – это когда очень много тонких труб. Скопление труб — это дом. А между ними стелются толстенные трубищи, переплетённые корнями, образуя правильный сфероид.

Вся поверхность планеты пронизана трубами, и если планета вдруг сгорит, расплавится, превратится в прах и вместе с нею всё живое и сущее, то на орбите останется лететь безмолвное железное сферическое тело, поверхность которого образована трубами, иногда принимающих форму небольшого скопления в виде правильного параллелепипеда. И этих скоплений будут миллионы…

И это всё на самом деле так. Просто их не видно. Они укрыты стенами, полом,  потолком. Но они есть. Невидимые. И они есть всегда. Как прутья решётки. И сверху, и снизу, и с боков… И никуда не деться, никуда не вырваться. Потому что они везде. Попробуй скрыться в джунглях Амазонки, и там тебя достанут трубы. Потому что мир — это большой дом, который не может существовать без труб. И они существуют, всегда и везде, и будут существовать даже тогда, когда ты умрёшь, когда все мы умрём…

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

В них нельзя проникнуть. У них нет входов. Но из них нельзя и выползти, потому что у них нет выходов. В них течёт какая-то своя, особенная жизнь. Совершенно непохожая на нашу, и с наше жизнью никак не пересекающаяся. Потому что в них нет входов и нет выходов. Это параллельный мир. Там своя жизнь. Какая-то непонятная жизнь. И… И страшная. Она шевелится там, бормочет чего-то непонятное, булькает, урчит. И, слава Богу, что там нет выходов! Но хотя… Хотя вход есть. Это же унитаз! Он скрепляется с трубой. Неужели ЭТО всё ТАМ?! Ворочается и урчит. Живёт! Никакой это не параллельный мир, это самодовольная вонючая блевня урчит там и булькает. Она живёт там. И кроме неё ещё что-то, такое же мерзкое и противное. Как черви в земле давно забытого кладбища. Какая-то склизкая, вонючая, вязкая масса. Что-то даёт ей жизнь. Вся грязь, всё дерьмо, что туда попадает, оживает. Оно окружает меня со всех сторон. Сверху, снизу, с боков, урчит, шевелится, ухает, гудит. Оно может двигаться, перемещаться куда угодно, в любые точки мира, в любом направлении. Оно находится в постоянном движении. Не останавливается. И окружает со всех сторон. И никуда не скрыться. В них – жизнь, мерзкая, противная, скользкая. И живёт там по своим законам, в своём собственном мире. И мир этот окружает меня, стережёт, не отпускает. Его не видно, его не заметно. Но он есть, он существует! В стенах, в земле, в воздухе. Всё пронизано им! Люди думают, что живут на Земле, что мыслят и дышат по своей собственной воле, они не знают, что окружает их. Они не знают, что существует ещё один мир. Они не знают, что за мерзость окружает их со всех сторон. И ещё они не знают, что никуда не деться от него. И они сами построили этот мир, и думают, что хозяева на Земле. Они сами построили этот мир, и поэтому не замечают его. А он есть. Везде. Он населён какой-то страшной, злобной, мерзкой жизнью, а люди ничего не знают об этом. Им нет дела до этого, а, между тем, стальные щупальца проникают во все поры нашего мира. И теперь он присутствует везде, в каждой точке земного шара, в каждом доме, в каждой комнате, причём не просто присутствует, а оплетает собой всё жизненное пространство, как водоросли пузырёк воздуха, и не дают ему всплыть, не дают ему плыть куда захочется, и, что самое ужасное, люди не догадываются о том, что не вольны в своих решениях. Их решения – решения внутри пузырька. И поэтому выглядят игрушечными. Как дети, которым дали время поиграть, вот они и играют себе в солдатиков, на самом деле веря, что двигают полки, решают судьбы мира. Их судьбы давно уже предрешены.

Они ждут, наблюдают. И когда-нибудь лопнут, все, разом, и польётся из них гной, блевотина, фекалии, и тогда затопит комнаты, коридоры, дома, и все захлебнутся ею. А пока они просто ждут, наблюдают, шевелятся, излучая злобу и ненависть, которая льётся на человека со всех сторон, и он её впитывает, насыщается ею, несёт дальше. Нам никуда не деться от них, они сидят в нас. И когда-нибудь они лопнут, и польётся тогда и гной, и злоба, и фекалии. Из всех. И отовсюду.

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

У них есть выход. Это водопроводный кран. Но из него льётся чистая вода, которую можно пить. Но я знаю из чего она. Её выдавливает ЭТО. И я знаю, какой она была там. Просто время не пришло ещё. Вот и льётся чистая прозрачная вода. А когда-нибудь из крана вдруг рванёт зелёный гной и растечётся по раковине. И будет всё течь и течь. И ничто его уже не остановит. Больше никогда не открою кран! Не буду пить воду. Никогда! Никогда! И не буду мыть руки…

Иногда мне кажется, что я слышу, как кто-то смеётся в них, особенно ночью. Как будто бы, кто-то перешёптывается, тихо посмеивается. Я слышу их жизнь. Мне кажется, что я ощущаю, как движется масса внутри них. Это как кровь. Я понял. Трубы — это как будто бы сосуды, по которым движутся соки, лимфа, желчь, кровь. А все они принадлежат одному большому организму. Как будто бы организму. Ведь что-то даёт жизнь этой массе гноя в трубах. Но ЭТО  течёт по трубам не просто как кровь по венам, а как что-то живое, самостоятельно мыслящее.

Трубы – не просто сосуды, а туннели, заполненные жидкой массой, которая находится в постоянном движении, и при этом вся она, при всём своём переплетении и удалённости, как один мыслящий мозг. Его как будто влили в миллиарды сообщающихся лабораторных трубочек, и теперь он там движется, переваливается, бормочет, источает злобу, зловонные пузырьки лопаются на поверхности трясины.

Я слышу, как оно там движется.

Я чувствую, как оно там шевелится.

Я ощущаю злобное внимание и самодовольную уверенность – что никуда мне не деться, не вырваться, не сбежать. Потому что они везде, опутали меня своими железными щупальцами.

Всё кончается когда-нибудь. Когда? Чего они ждут? Знать бы хоть когда это произойдёт. Когда вся злоба, ненависть вырвутся из них. Потоком зловонных испражнений. Это как гной. Он умеет накапливаться. Чтобы затем разорвать тонкие кожаные стенки и вытечь наружу. И мне страшно! Да, страшно! Отстойник человеческой гадости не где-то там, а рядом, совсем рядом, он окружает нас. Копитель человеческого дерьма и сквернозловония. И всё это вызревает там, чтобы обрушится потом на человека – потоком его же испражнений.

Мне страшно, мне кажется, что это произойдёт в следующую секунду, и что я не сумею, не смогу.

Но нет! Не может быть в мире одно только зло, и столько зла. Должно быть что-то светлое, что оберегает. В мире должно быть Добро. Но где оно? Почему Зло всегда рядом, а Добро — нет? Но что же не даёт свершиться тому, что должно свершиться. Или нет его? Добра — то? Просто не вызрело ещё, ещё есть время, и это время – есть Добро?

Опять кто-то долбит молотком по трубам. Ну ради Бога! Помолчите! Не надо стучать! Не надо раздражать трубы!

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

Кто-то хихикает за занавеской. Надо встать, сходить, посмотреть. Но страшно. И сил нет. Как мерзко хихикает. Шевелится занавеска. Не пойду. Это ничего не изменит. Шевелится занавеска, за ней труба. Батарея.

Батарея, огонь!

Может, это трубы хихикают? Почему они хихикают? Они издеваются надо мной. Они изводят меня. Нет, ну должно же быть что-то доброе в мире, опутанном трубами. Добро где-то есть. Оно только ждёт своего воплощения.

Добро — это дух, мираж. Оно выглядит как красивая женщина. Да, это несомненно красивая женщина. Она так красива, что зло ничего не может с ней поделать. Зло боится её красоты, как вампиры солнца. Она самая чистая, самая сияющая в мире.

Но как зло хихикают трубы. Что им надо от меня?! Поскорей бы она приходила. Я дольше не могу так. Спаси меня! Приди и спаси меня, пожалуйста. Трубы издеваются надо мной, я устал бояться их, потому что я всё время боюсь.

Я боюсь их шёпота.

Я боюсь их воплей.

Я боюсь захлебнуться в дерьме.

Я живу в клетке.

Я знаю, что ты есть. Приди, пока не поздно.

Что это?! Занавеска дёрнулась, и из-за неё показался угол батареи. И она растёт! Она всё больше и больше! И вот её рёбра упёрлись в подоконник. Она уже не хихикает, она хохочет. И ей вторят стены. Что-то треснуло. Заходили доски пола. По стенам побежали трещины, посыпалась штукатурка. Треснул подоконник. Взломался углом. Из трещин в стенах показались ржавые отростки труб. Они изгибаются и становятся всё больше. Отлетели доски пола, и показалась горбатая спина огромной трубы. Она выгнулась кольцом посреди комнаты. Зашатался шкаф и рухнул вниз, стеклянными дверцами брызнув о её в потёках ржавчины хребет. Хрустнул стол, пронизанный насквозь тупым отростком, со стены упал ковёр. Надо бежать, но некуда. Надо бежать, но нечем. Сыпется штукатурка. Почти ничего не видно из-за поднявшейся пыли. А трубы всё растут и растут. Они заполняют собой пространство комнаты. Они подбираются ко мне. Изгибаются кольцами, сдавливают моё тело. Их узлы всё туже и мне нечем дышать. Мне больно! Я слышу, как хрустнула рука. Потом — боль. Дикая, несусветная боль. Мне совсем нечем дышать! Я опутан трубами, я в клубке труб! Я умираю! Спасите! Спасите! Спасите!

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

Кто-то хихикает за занавеской. Когда же она придёт. Приди, приди ко мне поскорее. Спаси меня. Спаси!

О, Лучезарная Владычица Добра, огради меня своим сиянием от зла, раздвинь прутья клетки. Царица света, приди ко мне. Мои стены отсырели, покрылись плесенью, по ним стекает струями тухлая вода, а с потолка свисает мох. Трубы в стенах вздулись узловатыми стволами. Приди ко мне и отогрей стены, убери своим сиянием плесень. Приди ко мне. Мои одежды прогнили, я покрыт язвами. Мои глаза полны гноя, а руки вздулись пузырями. Вокруг меня лишай и нечистоты. На полу булькающие лужи, на поверхности которых лопаются зловонные пузыри. Я устал от их зловония. Возьми меня отсюда. Согрей меня, приласкай.

Кто-то хихикает за занавеской. Приди ко мне, о Великая Царица Тамара. Приди и согрей. Да, Царица Тамара, её так зовут. У неё красивые белые руки, ладони мягкие и тёплые. Глаза как два бездонных озера, загадочно мерцающих в сказочной дали. Высокие брови, тонкий нос. У неё, конечно, чёрные волосы, перетянутые золотым обручем, с алмазом посреди. И алые губы. Тонкая талия и широкие бёдра. Она одета в чёрные, нет, в белые одежды, стянутые золотым поясом в форме цепочки. Наверное, это больно. Тогда в виде ленты. И на щиколотках её золотые браслеты, которые тихо звякают в темноте. Приди ко мне, о Великая Царица Тамара!

Кто-то хихикает за занавеской. Хотя уже не так злобно и мерзко. Просто кто-то смеётся. Надо мной? Это трубы? Может быть она уже близко? Она идёт по белым облакам, и свет её разгоняет зло и ненависть, быть может, её свет проник сюда и сбил их противную самодовольность. Может быть, они почувствовали её приближение. Тогда почему они смеются? А может, они её не боятся? Может быть, она не такая всесильная? Может быть, это бред? Ха-ха! Дурак! Что им она! Она просто женщина, всего лишь женщина. Что может женщина!

А что может женщина? А?

НЕТ! Она всесильна! Как я мог подумать про неё такое! Она вся – свет, и зло бежит от неё. Она придёт, она обязательно придёт. Но что это? Посыпалась штукатурка, пол – ходуном. В стенах побежали трещины, и в них холодной ненавистью блестят трубы. О нет! Опять то же самое! Я усомнился! Я усомнился в ней! Нельзя этого делать! Еретик! Спасите!

Кто-то хихикает за занавеской. Кто-то хихикает в тёмной комнате. Где же ты, Царица Тамара! Где же ты?

Кто-то хихикает за тёмной занавеской. Дождь стучит в окно. А может это не дождь? Может, это ветки стучатся о стекло? Кто стучит? Заходи. Я жду тебя, я верю в тебя, на тебя уповаю.

Кто-то хихикает за занавеской. По стенам бежит вода, но мне на это наплевать. Я знаю, ты придёшь. Я знаю, ты придёшь, и разрушишь стены этого склепа. Поэтому, я спокоен.

Кто-то смеётся за занавеской. Наверное, это трубы потешаются надо мной, над моей глупой верой. Но моя вера не глупая. Но я всё равно верю в тебя, и мне на них наплевать. Мне уже не надо тебя ради спасения. Я уже спасён. Потому что верю. Но я хочу увидеть тебя, просто увидеть тебя, прикоснуться к тебе.

Кто-то смеётся за занавеской. Я жду тебя. День и ночь, месяц за месяцем, год за годом. Я готов ждать Вечность, только бы увидеть тебя, услышать твой голос.

Кто-то смеётся за занавеской, так мило и нежно. Будто бы тысячи хрустальных колокольчиков вдруг запели в унисон. Сквозь ткань занавески струится свет. И смех её такой чистый и нежный. Это ты? Ты пришла ко мне? Смех стал громче, и из-за занавески появилась Она. Ты ждал меня? У неё огромные глаза, бездонные как сказочные озёра, высокие брови, тонкий нос. И алые прекрасные губы. Чёрные волосы, упругими волнами струящиеся на плечи, стягивает золотой браслет, с алмазом посреди. При каждом шаге слышится тихий перезвон, золотые браслеты на щиколотках её мерцают в темноте так же, как и золотой пояс, стягивающий белые одежды на тонкой талии. Ты ждал меня?

– Царица Тамара, — он тихо улыбнулся, — Ты пришла. Я так ждал тебя. Я всю свою жизнь ждал тебя. И вот ты пришла. Как ты прекрасна! Я люблю тебя. Я любил тебя всегда, но не знал об этом. Но теперь я знаю. Я всю свою жизнь искал только тебя, и мне нужна была только ты. Только ты, и больше никто. Останься со мной, я не могу без тебя.

Раздался тихий смех, и она взяла его руки в свои. У неё чудесные нежные и тёплые ладони. И он заплакал. Слёзы текли по лицу, оставляя чистые дорожки на грязных щеках.

Она смотрела участливо и нежно, гладя его по голове.

Разными дорогами ходят люди.

Расскажи мне, как ты умеешь ненавидеть. И как тебе бывает больно…

Или, может, ручейки на щеках подскажут мне направление?

Разными дорогами ходят люди, но видят только прямо…

– Я буду с тобой, я теперь всегда буду с тобой. Я не уйду. –говорила она. А он, слушая её нежный шёпот, плакал всё сильнее и сильнее, навзрыд, глотая слёзы.

– Спасибо, спасибо, спасибо, — только это повторял он снова и снова, и ничего другого он говорить уже не мог, его душила благодарность. Тряслось худое тело, подёргивалась стриженая голова. Текли слёзы. Накопившиеся за много лет слепого ожидания, они текли, и нескончаемым был их поток. Он глотал их, на секунду успокаивался, и снова плакал. Текли слёзы, унося из глаз гной и пепел. Всё существо его рыдало и тряслось от счастья и не было конца этому. Текли слёзы по грязным небритым щекам. Тихо звенели золотые браслеты.

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

Она приходила к нему каждый день, и они разговаривали, играли в шашки, карты, шахматы. Пили водку. Потом она раздевалась, стоя напротив, и глядя в его выцветшие зрачки, улыбалась и снимала пояс, накидку. Затем, долго, на ощупь, искала золотую застёжку на плече, расстёгивала её, и белая ткань медленно сползала к ногам.

Тут маленький человек не выдержал и расхохотался. Он бил себя ладонью по колену, и подвывал. Я спокойно дожидался когда у него кончится приступ дикого веселья. Прикурил. Он попытался отдышаться, и знаком показал мне, чтобы я продолжал.

Обнажённая, она подходила к нему, целовала в губы, щёки, шею, ласкала тонкими и нежными пальцами…

Она приходила к нему каждый день.

Вдруг в трубах что-то забулькало. Он вздрогнул.

– Ты боишься? — спросила она его.

– Да, очень боюсь, — последовал тихий ответ из темноты.

– Тогда я включу свет, — она подошла к столу и включила лампу.

– Эта лампа совсем не гудит, — сказал он, щурясь от света.

– Почему?

– Потому что она в форме груши, а гудят только те лампы, у которых форма трубы. Только то, что имеет форму трубы, может гудеть.

– Откуда ты это знаешь?

– Догадался.

– Ты очень мудрый. Эта очень простая истина может открыться далеко не каждому.

– А что такое — мудрость?

Она несколько секунд молчала, а затем произнесла:

– Мудрость — это стройная система знаний, построенная на наблюдательности. А, может быть, ты знаешь, отчего гудят только трубы?

– Да, я знаю. Трубы собирают в себя все человеческие нечистоты, которые когда-либо вышли в окружающее пространство из человека. Всё, что в человеке – это его нечистоты, всё, что уже не в человеке — это нечистоты внутри трубы. Но открытые трубы не могут их удержать, поэтому нечистоты так и останутся в окружающем пространстве, и могут быть поглощены другим человеком. Поэтому открытые трубы бессмысленны, имеют смысл только закрытые трубы. А закрытые трубы образуют систему труб, которая является вторым миром, контролирующим поступление нечистот из нашего мира. В этой системе труб существует жизнь. Возможно, система создавалась только с целью контроля, но затем в нечистотах завелась жизнь. Омерзительная, противная, как трупные черви в земле под ногами давно забытого кладбища. И тогда трубы стали опасны. Они несут в себе угрозу нашему миру. Они опутали мир железной сеткой, и никто не заметил этого. Никто не понял, что весь мир оказался в клетке. И то, что находится в трубах, эта кишащая, булькающая, чавкающая жизнь чего-то ждёт и когда-нибудь вырвется наружу, чтобы мир захлебнулся своим же собственным дерьмом.

– Браво-браво! — захлопала в ладоши Царица Тамара.

– Поэтому я их боюсь. Я их боюсь всегда, но я знаю, что ты сможешь защитить меня от них. Правда?

– Конечно, конечно! Глупенький, ведь ради этого я здесь. Я защищу тебя, ведь я люблю тебя. Я всё сделаю ради тебя. Только ты люби меня.

И она потянулась к защёлке на плече.

Один тягучий, однообразный, монотонный серый день…

– На тебе сегодня тёмное платье.

– Тебе не нравится?

– Что ты! Что ты!

– Я ведь женщина, я должна менять свои наряды.

– Конечно, конечно, так тебе ещё лучше.

Она стояла перед ним прекрасная, как всегда. Чёрное платье ещё больше подчёркивало красоту её тела. Тонкая линия талии, бёдер.

– Ты прекрасна! Тебе очень идёт чёрный цвет.

Она улыбнулась:

– Я знаю. Ты по-прежнему боишься труб?

– С тобой меньше.

– Ты всё про них знаешь?

– Всё. Мне кажется, что всё.

– Нет ничего абсолютного. Истины же нет вообще. Ты не всё знаешь о трубах.

– Так расскажи мне, расскажи мне всё.

– А ты разве не боишься узнать больше?

– С тобой я ничего не боюсь…

– Ты сравнивал трубы с венами, а то, что внутри труб — с содержимым кишёк. Ты никогда не задумывался, что человек состоит из труб?

Он побледнел, до него начал доходить смысл этой простой истины.

– Подожди — подожди, как это?

– Человек состоит из труб, и трубы эти образуют замкнутую систему. Аорты, вены, кишечник. Ведь это всё трубы. Трубы в тебе. Они снаружи и внутри тебя. Они везде. И они гудят, урчат и булькают. Они собирают все нечистоты в тебе самом.

– Так значит, когда нечистот снаружи станет много больше, чем внутри нас, произойдёт ЭТО? Значит, если мы будем выпускать из себя больше нечистот, чем удерживать, то это и произойдёт? Да?

– Да, именно так, тебе страшно?

– Очень. Мне очень страшно. Ведь никто этого не знает. А вываливать нечистоты из себя наружу намного легче, чем удерживать их. Значит, это произойдёт уже скоро, может, в следующую секунду!

– В следующую секунду не произойдёт, да и я же здесь.

– Но ведь ты не можешь присутствовать во всех местах сразу!

– Не могу. Но тебя-то я спасу, глупенький, верь мне.

– Я верю тебе, я всегда верил в тебя. В тебе тоже  есть трубы?

И тут ему показалось, что он дико оскорбил её, но она только рассмеялась:

– Нет, конечно, я же не человек! И чтоб ты не боялся, я расскажу тебе сказку.

- Сказку?

- Да, сказку. Ты любишь сказки? Неправда, все любят сказки. Лучше замолчи и слушай. Жил-был на свете такой Иванушка-дурачок. Нет, пожалуй, Молодой Принц. Весёлый был Принц. Любил устраивать пиры. И сам ездил на пиры. Не пропускал. И везде он был желанным гостем. Потому что был весёлым и умудрялся не напиваться до чёртиков, как другие бароны и графы. Но некоторые его не любили, потому как подтрунивал он над ними. А они шуток не понимали, и очень злились. А он продолжал себе гулять, валять дурака, веселиться.

Она остановилась.

– Ну, а что дальше-то было?

– Подожди, – улыбнулась она, и долгим-долгим взглядом посмотрела на него, – у тебя остановились часы.

Она перевела взгляд на стену. Туда, где висели часы.

– Они у тебя стоят. Давно стоят. Пора их завести.

И она подошла к ним, перевела стрелки на без пятнадцати одиннадцать и легонько толкнула маятник. Маятник закачался. Тишина наполнилась размеренным тик-так. Секундная стрелка поползла по циферблату, каждую секунду поворачиваясь ровно на одно деление. Как давно они стояли. Очень давно. Теперь пришла она и часы снова ожили. Качается маятник во всё менее и менее разноголосом мраке комнаты, взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд…

Наступил вечер…

Жил да был один весёлый Принц, гуляка и дебошир. Любил устраивать пиры, когда казна была, а когда казны не было, ездил в гости к соседям. Там его принимали радушно, потому что был он гостем желанным. Все его любили, так как был он очень весёлым озорником, однако же не выходил за рамки приличий. По крайней мере, далеко. Но были и те, кто его не любил. Потому что он иногда подтрунивал над ними, а они шуток не понимали. Но таких было мало и принц продолжал жить да поживать, веселиться и гулять. И вот однажды, наш принц встретил девушку, в которую влюбился без памяти. Она была умна, красива и наивна. Конечно, в хорошем смысле этого слова, но это всё равно, не всегда хорошо. Она не хотела взрослеть. Она хотела по-прежнему смотреть на мир большими добрыми глазами.

Принц встретил её на балу, который устраивал его приятель — сосед, тоже принц. Сосед был тогда занят поиском ножки, на которую налезла бы хрустальная туфелька. Там было много принцесс. Но наш принц увидел только одну. Они танцевали вместе, а потом ушли далеко вглубь замка, куда не долетали звуки музыки, не доходили гости, чтобы остаться вдвоём. Они смотрели на небо и любовались звёздами, держась за руки. Они были так молоды!

Принц увёз её к себе в замок. Им было хорошо там вместе. Но она не хотела оставлять своих друзей и подруг, поэтому принцу пришлось переселиться с ней во дворец, где её бурно и радостно встретили друзья и подруги. А принц слонялся по пустынным коридорам замка, избегая мест, где слышалась музыка, потому что ему казалось, что все считают его здесь чужим. И ему правильно казалось.

В этом замке жил старый колдун Аб Судь, и он сказал принцу, встретив его в тёмных коридорах однажды, что идёт сюда древнее чудище Зжинь о трёх головах за данью. А ходит оно за данью, чтоб вы знали, три раза к каждому человеку. Придёт в первый раз — укусит первой головой, и человек перестаёт понимать шутки, во второй раз придёт, укусит второй головой — и человек перестаёт помнить о том, что он умел понимать шутки, придёт в третий раз, третья голова кусает — человек умирает. Бывает и так, что человека, как только он родится, Зжинь кусает обеими головами, этот человек никогда не будет понимать шуток нашего принца. Такие вот люди и не любили его. Сейчас Зжинь шёл к возлюбленной принца.

– Спаси меня, мой милый, – взмолилась принцесса. И принц пошёл воевать со Зжинем. Надо вам сказать, что воевать со Зжинем запрещено, да почти никто и не пытался, потому что бесполезно. Но наш принц не боялся Зжиня и бился с ним три дня и три ночи. Устал принц, устал и Зжинь. Пошли отдыхать. Принц отправился в Замок, а Зжинь в своё логово, очень злой и угрюмый. Никто не знал, где у него логово. Только старый колдун Аб Судь знал, и знал он ещё, что воевать со Зжинем нельзя, да и родственниками они были по линии Матери. И он посоветовал принцу отнести принцессу в безопасное место, спящую. И принц отнёс спящую принцессу прямо в логово к Зжиню. А Зжинь в это время искал принцессу. Уставший и злой он наткнулся на принца.

– Где принцесса? – спросил Зжинь у принца.

– Не скажу! – гордо ответил принц.

– Правильно тебя в начале сказки хотели назвать дураком, — сказал Зжинь, – ведь всё равно найду, а тебя накажу. Со мной нельзя бороться! Да и не за принцессу ты боролся со мной, ты-то, когда настало твоё время, сам пришёл ко мне. Я тебя тогда совсем слабо укусил.

– Принцессу я люблю, и тебе не отдам! — гордо сказал принц.

– Ну вот, уже отдал, — сказал Зжинь, — теперь мы оба знаем, где она. Спастись от меня не возможно. Вот только кусаюсь я по-разному.

– Да, наверное, ты прав, Зжинь, — сказал принц, — я сам отдал её тебе, и боролся с тобой, потому как этого требовали приличия. До встречи, Зжинь.

– До встречи, принц.

Зжинь пришёл в своё логово, и с досады на принца, очень сильно укусил принцессу, но она ничего не заметила, потому что спала. Поэтому, когда она очнулась у себя в замке, она так ничего и не поняла, но шутки понимать перестала. Но она не понимала того, что перестала понимать шутки, и думала, что всё по-прежнему. Но не давалась никак былая весёлость. И она ушла от нашего принца к другому принцу, который уже не помнил того, что умел понимать шутки. Наш принц бежал за ней вслед, но видел, как она обнимается и целуется с тем, кого Зжинь укусил при рождении дважды. А тот, кого она обнимала, оборачивался и показывал язык, потому что очень не любил нашего принца. Тогда принц пошёл к Зжиню.

– Укуси меня! — закричал принц. – Укуси меня своей третьей головой!

– Я тебя пожалел, когда кусал в первый раз, оставил тебе способность понимать шутки, я пожалел тебя во второй раз, когда ты осмелился, неблагодарный, воевать со мной, сейчас я тебя жалеть не буду. Я не стану тебя кусать.

И тогда Зжинь связал ему ноги и приковал их к стене самой дальней комнаты Большой Башни, которая находится в Никому Неизвестном Месте, только один Зжинь знает про эту башню, но старается обходить её стороной.

– Я не люблю, когда мне не удаётся в третий раз укусить человека, – сказал он на прощанье. – Я не люблю, когда меня просят укусить, я люблю сам решать, когда кусать, а когда не кусать. Теперь вот сиди и жди, когда я приду и укушу тебя, но не смей меня звать и просить об этом, иначе свяжу ещё и руки.

С тех пор никто не знает, что случилось с принцем, укусил ли его Зжинь в третий раз, или ещё нет. Только старый колдун Аб Судь знает, но молчит. Он всегда всё про всех знает, но он молчит, может быть, ты знаешь?

- Нет, не знаю? Откуда мне?

Она улыбнулась, наступила тишина, сказка кончилась. Только часы ожившим маятником считали время, взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд… Вот так незаметно и

наступил вечер…

– Ты помнишь что-нибудь?

– Нет.

– Ты помнишь её лицо?

- Её лицо? Её лицо… Да, она была. Я вспоминаю, она была.

– Как её звали?

– Её звали… Не помню, я не помню. Помню, что она была и …Я ничего не помню.

– Ты вспомнишь. И имя, и лицо. Может, ты помнишь тот подъезд? Письмо?

– Да, я припоминаю подъезд, письмо. Смутно. Помню, что письмо жгло глаза, его было больно читать.

– Это были слёзы.

– Мои слёзы?

– Твои слёзы. Ты читал письмо и плакал. Вспоминай, вспоминай…

– Я вспоминаю. Но я не могу больше, меня переполняет обида, слёзы. Я не хочу больше вспоминать письмо. Мне больно! Смилуйся. Не надо.

– Нет, надо! Ты помнишь?

Царица Тамара сидела перед ним на корточках и снизу вверх смотрела в его глаза. Он слабо улыбался в ответ. Свет узкой щёлочкой пробивался сквозь занавески, которые с той поры так никогда больше и не открывались. Царица Тамара подошла и плотно задёрнула их, затем встала у стола, уперевшись в него бедром, сложив руки на груди. Золотые цепочки слабо звякнули.

– Ты помнишь?

Теперь он вспомнил. Тот дождь, и влагу на лице. Как он сидел в каком-то подъезде и не верил! не верил! не верил! В руках дрожало влажное письмо, и строчки прыгали перед глазами.

– Ты не мог поверить, хотя знал, что так и будет. Ты верил в счастье, ты наивно поверил в счастье, но… Ты помнишь её имя?

– Нет!

– Ты помнишь её лицо?

– Не могу, не получается, оно как будто бы в очень густом тумане.

– Попытайся ещё раз!

– Но зачем?

– Ты помнишь письмо, что там было написано?

– Нет, жжёт глаза, ничего не вижу, ничего.

– Ты помнишь свою обиду?

Царица Тамара казалась рассерженной. Она уже не просила, а требовала. И он испугался её такую, он убоялся, что она обидится и уйдёт от него:

– Я помню, помню свою обиду! Она и сейчас гложет меня, сию же минуту.

– Значит, тебе и сейчас обидно?!

– Да!

– Это значит, что ты её до сих пор любишь?!

– Кого?

– Её! Ведь это всё из-за неё, это она тебя так обидела!

– Нет! Я её ненавижу, ненавижу, ненавижу! — бился он в исступлении.

– Так значит ты любишь меня? — уже тише спросила Царица Тамара. – Да?

– Люблю, только тебя люблю, только тобой и живу, я любил тебя всю жизнь, я ждал тебя, я люблю тебя, люблю, люблю! — повторял он своё заклинание.

– Это хорошо, – уже совсем спокойно сказала Царица Тамара, — люби меня, а то я рассержусь. Ты её действительно ненавидишь, ту, которую не помнишь?

– Ненавижу её, — заорал он, и начал бить себя в грудь, по голове, царапать лицо, выть, сыпать самые гнусные ругательства в адрес той, которую не помнил. Он кричал и не замечал, что трубы стали тихо, затем всё громче и громче, гудеть.

– Тихо, — положила ему руку на голову Царица Тамара, — успокойся. Это становится опасным, ты слышишь, как гудят трубы?

Он прислушался и в страхе сжался в тихий комок. Глаза забегали из стороны в сторону, ища место, где можно было бы спрятаться.

– Не бойся, дурачок, – ласково сказала Царица Тамара, – я же с тобой. Надо уметь убивать в себе ненависть и боль, не выпускать их наружу.

И она достала из-за пояса маленький блестящий ножик. Он взял его в руки и вопросительно посмотрел на неё.

– Убей их, а не то может стать слишком поздно!

Он приложил лезвие к руке.

– Медленнее, – сказала Царица Тамара, – Почувствуй боль, сконцентрируйся на ней.

Он надавил. Острое лезвие без труда вошло в кожу.

– Глубже, — приказала она, — Ты слышишь, как гудят трубы?

Он надавил сильнее. Боль становилась нестерпимой. Но он стиснул зубы и крепче ухватил рукоятку. Из-под лезвия потекла кровь. Остриё, преодолев упругую кожу, уже без труда вошло в руку.

– Я знаю, больно, но ты ведь любишь меня, правда?

– Правда, — просипел он.

– Теперь режь. Медленно.

Он двинул лезвие по руке. За ним открывалась, всё шире и шире, ямка, наполненная кровью. Она стекала по руке, собиралась на пальцах, капала вниз.

– Достаточно, – разрешила Царица Тамара.

– Спасибо, – тихо сказал он и открыл глаза. На руке сияла прекрасная, большая резаная рана, источающая кровь. Вся рука, ниже её, была красной. Изумительный вид.

– Тебе нравится? – спросила Царица Тамара.

– Очень, – ответил он.

– Ты слышишь, трубы больше не гудят. Ведь ты меня любишь. Правда?

– Правда.

– Налюбовался? Теперь рану надо зашить. Будет ещё красивее.

– Я?! Но я не умею.

– А что тут уметь, иголка, да нитка. Ты ведь любишь меня?

– Люблю.

Сквозь зубы хриплый стон. Это рвётся наружу наслаждение. Чувствовать острую боль от иголки, затем тупую – от протаскиваемой нитки. Вскоре, на руке остался неровный шов, стянутый нитками, чьи мохнатые хвостики торчали то здесь, то там.

– Ну как?

– Да, это здорово выглядит, – он отодвинул руку подальше и полюбовался  замечательным видом.

– Вот видишь, настоящая любовь требует настоящих жертв. Я не могу больше приходить к тебе просто так. Дом, в котором я живу, не отпускает меня. Ему нужны жертвы. Когда я тебе понадоблюсь, ты должен будешь сделать то же самое, не обязательно так глубоко и много, просто надрез, я ведь люблю тебя, глупенький, и не хочу, чтобы ты тратил силы, они тебе понадобятся. Но и надрез надрезу рознь. Помни об этом. Захочешь легко отделаться – меня дом не отпустит уже никогда. Ведь ты получил удовольствие? Я увидела, как сильно ты меня любишь.

– Да, я получил удовольствие. Я рад, что показал тебе свою любовь.

– Докажи её ещё раз, как только захочешь увидеть меня. Надеюсь, тебе захочется видеть меня почаще.

И она ушла.

Это вечер наступил.

– Я люблю тебя, – шептал он сквозь зубы, неловко зашивая левой рукой себе рану на правой руке, потому что на левой уже не было места.

Раздался серебристый смех. Её смех.

– Я пришла к тебе, мой милый.

– Спасибо, спасибо, — зашёлся снова он в слепой благодарности.

– Я вижу, как сильно ты меня любишь.

– Твой дом доволен?

– Да, как видишь.

– Возьми меня к себе! – вдруг взмолился он, – У меня не осталось больше сил, но я не могу тебя потерять.

Она молчала. И повисла тишина. И только маятник всё настырней лез в уши, взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд… Окровавленные руки потянулись к лику её.

– Ну, пожалуйста! – он ухватил краешек платья.

– Ты не боишься меня испачкать? – усмехнулась она. Он в испуге отдёрнул руки. Она рассмеялась: – Дурачок, на чёрном не заметно!

– Ты меня любишь? – робко спросил он.

– Конечно, люблю, – ответила она.

– Тогда возьми меня с собой. Мы любим друг друга, нам надо быть вместе.

– Ты не знаешь, что это за дом, — ответила она. – Это очень древний Дом, он весь набит трубами, там трубы везде, там трудно пройти, все трубы мира начинаются в этом Доме и заканчиваются в нём. Неужели тебе не страшно?

– Нет, нет, с тобой я ничего не боюсь.

– Ты уверен?

– Конечно! Ведь я люблю тебя!

Она рассмеялась, и долго-долго потом улыбалась, нежною своей рукой гладя его по голове.

– Ты уже давно в нём, – сказала она. Он удивлённо и робко задрал брови.

– Так, я не буду больше рассказывать!

Маленький человек вытирал слёзы на глазах своей ухоженной ладошкой. Другой он махал мне, чтобы я не останавливался.

– Ты уже давно в нём, — сказала она. Он удивлённо и робко задрал брови.

– Правда?!

– Правда.

– Значит, мы теперь будем всегда вместе?

– Всегда!

– Как я счастлив! Я так люблю тебя!

Маятник качался всё также бесповоротно, неуклонно, равномерно. Груз на его конце двигался по одной и той же дуге. Шестерёнки сцеплялись друг с другом с неуклонной очерёдностью. Только стук механизма становился всё громче и настырней. Всё громче, громче, пока не осталось ничего, только маятник, который качается всё также неуклонно и бесповоротно, взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд…

Так кончился вечер и наступила ночь…

– Этот Дом самый древний на Земле, это самый первый дом. Он не ветшает и не старится, он вечен и вездесущ, он – единственная верная истина на свете, потому что он выше истины. Все Истины начинаются в нём. И я живу в нём. Я родилась вместе с ним.

– Я не могу больше, Царица, я ощущаю присутствие такого громадного количества труб, что это давит на меня, и я не могу дышать.

– Я тебя предупреждала. Здесь всё начинается и всё заканчивается, здесь всё рождается и здесь же умирает, это – точка слияния начала и конца, Добра и Зла, поэтому здесь нет Отклонений, этот Дом – всегда в нуле. И ты совершил восхождение на ноль. Поэтому он существует вечно. Он – сама Вечность. Ты искал когда-то Вечность? Ты её нашёл. Вот она. Вокруг тебя. Здесь сливаются воедино положительный и отрицательный заряд, это и та, и обратная сторона медали, невероятное и очевидное, здесь нет отражений, потому что и ты, и твоё отражение — одно и то же, и две твои половинки тоже слились, поэтому тебя не существует, ты – в равновесии, поэтому и ты – тоже самая верная истина на свете, и выше истины, и тебя не существует больше, и, в то же время, ты более чем никогда существуешь. А трубы — это его корни, он даёт им жизнь. Но здесь не только трубы, здесь есть всё. Всё, что может начинаться, и что умеет заканчиваться. Здесь есть и конец мира, и его начало. Они слиты воедино, поэтому Дом и есть Вечность. Он – узел кольца, и в то же время — его разрыв. Всё остальное не имеет значения. Нет времени, нет места, нет пространства, и есть только Он, единственный и нерушимый, соединяющий в себе начало и конец мира, Дом, единственная верная Истина на свете.

– Я не могу, — шептал он. – Я хочу уйти, уйти отсюда.

– Да, человеку здесь не место.

– Почему? – он поднял на неё свои измученные выцветшие глаза.

– Потому что здесь слиты воедино, и рождение, и смерть каждого человека, каждого! понимаешь?

– Я хочу уйти…

– Есть одно место на Земле, где совсем нет труб, единственное, на всём белом свете.

– Где?!

– Там, где находится выход. Там, где кончается сказка.

– И ты знаешь, где это?

– Нет. Ты сам должен его отыскать, сам. В этом Доме только один выход, не перепутай ни с чем другим. А сейчас я должна уйти.

– Куда ты?

– Я должна. Подумай над тем, что я сказала…

За окном – люди, ходят, суетятся. Они никого не любят, никто им не нужен. Они ничего не знают. Он сидел в своей коляске и курил. Сигарету за сигаретой. Табачный дым кружился вокруг лампочки, налипая на неё, делая и без того более тусклой. Он искал выход. Он должен его найти. И тогда он уйдёт, навсегда. Он должен найти этот единственный выход, и не спутать ни с чем иным. Тихо тлел огонёк сигареты. Качался маятник. Потом погас свет. И в темноте слышалось всё то же правильное тик, пауза — так. Качается маятник, взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд…

Дверной замок щёлкнул за его спиной, но в карманах у него не было ключей. Он их выбросил, выбросил в окно, выбросил, когда кончились сигареты и погас свет. И ему было трудно. Он должен сам найти выход. Без коляски. И он, мучительно разгребая нити зыбкого сигаретного тумана, двинулся в путь.

Качался маятник, мерно и монотонно, как всегда, как много лет назад, у времени может быть начало, но не может быть конца, и поэтому качается маятник, взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд…

Утро и Ночь слились воедино. С одной стороны Дома Солнце всходит, с другой — его нет вовсе. И никогда не было.

Начало и конец соединились.

Он проснулся на диване. Глаза, вынырнув из-под тяжёлых век, уткнулись в белёный потолок. Да и остались в таком положении. Отдалённые части тела посылали слабые импульсы в мозг, отчего немоглося ещё больше. Но тело возвращалось к жизни, и с этим приходилось мириться.

До ушей донёсся знакомый звук. Нет, не звук, ритм. Но немощно, и хочется, чтобы день закончился быстрее. Чтоб это всё прошло, осталось во вчера. А сейчас тяжело двигаться, тяжело мыслить. Казалось ощущаемым время, которое текло медленно и тягуче. Образы возникали помимо воли и лезли наружу с каким-то дьявольским постоянством. Тягучие капли времени, медленно набирающие вес, срывались вниз. Не вверх, не в бок, а вниз. Так приучены, по другому нельзя, только вниз. Кучка  знакомых образов, и вот готовое мироощущение. А что там, за ним находится — измысливает разум, толкаемый инстинктом веры. И он же, этот инстинкт, говорит, что всё это, до последней запятой — бред. Кап… кап… кап… медленные как патока капли времени. Он повернул голову. Из того места, где должна быть люстра, капала вода, медленно срываясь с потолка в заботливо подставленную железную мисочку. Кап… кап… кап… Движется маятник в своей собственной бесконечности. Взад-вперёд.

Он вспомнил про пиво. Кряхтя повернувшись, он обнаружил, что ящик никуда не делся. Рядом на полу валялась пачка сигарет. Он перетёк в сидячее положение, откупорил бутылку, и с похмельным наслаждением начал пить, огромными глотками загоняя в себя пенистое содержимое. Но пиво кончилось. Утерев губы, он дотянулся до пачки сигарет и прикурил.

Капают капли.

Он курил и наблюдал. Его состояние принимало только такое зрелище. Размеренное, и до бесконечности тупое.

Докурив, он швырнул окурок в железную мисочку. Окурок зашипел и погас, чихнув напоследок струёй дыма. Подоспевшая капля придавила его ко дну. А потом ещё одна, и ещё… Он потянулся. В окна лилось солнце.

И всё-таки утро! Ещё одно. Солнечное, свежее, радостное. Неприятности отступили ещё глубже, увлекая за собой смутные догадки. Когда утро доброе, осадок на душе всегда уходит, чтобы вернуться днём, а пока…

Он встал и направился в кухню. Хозяйничать. Потому что немного, но хотелось есть. А кухню он воспринимал уже как свою собственную.

Там тоже солнце. Там тоже утро. И утренний звук ходиков. И гудение здоровенного холодильника. Он почесал свой лохматый затылок и нырнул вглубь. Среди пакетиков и промасленных газетных свёртков ему посчастливилось выудить бутыль водки. Слегка озадаченный и заинтересованный, он пошёл дальше. И тогда на свет появилась банка тушёнки, связка зелёного лука и пара варёных яиц. А на первый взгляд показалось, что холодильник пуст. Ан нет. Всё не так просто. Вот она, банка тушёнки. А шкафчик, висящий на стене, оказывается, того же свойства. Оттуда, из самых недр, появилась буханка чёрного, свежего, мягкого и пахучего. Он поставил чайник на плиту и пошёл опорожнять заварочный чайник и свой мочевой пузырь. Бачок работал исправно. Хотя весь вид туалета говорил о некоторой заброшенности.

Пока чайник на плите нагревался, он соображал бутерброды с толстенным слоем тушёнки. Налил себе стопку. А пить-то ой как не хотелось! ничего, после первой пройдёт. С шумом втянув воздух, он запустил зубы в сочную мякоть тушёнки. И это было круто. И никого не было за спиной, чтобы сказать ему о том, как это нехорошо.

Скажите вы – он не услышит.

Засвистел чайник. Он заварил себе чаю и оставил настаиваться. А между тем пропустил вторую. Лучше стало. Прикурил, бросил коробок о стол.

Он вдруг подумал, что надо бы сходить в третью квартиру. А! Успеется. Сперва чаю надо попить. Налив себе полчашки чёрной заварки, он долил кипятка. В ноздри прополз терпкий и густой запах крепкого чая. Жить стало ещё лучше. Да с чаем-то. Да утро в окна. Как тут не развалиться на стуле, держа в одной руке чашку чая, в другой — сигарету. О том, что стул был табуреткой, думать не хотелось. Стул, так стул, причём такой удобный. Он закинул ноги на плиту и наслаждался покоем. За первой чашкой пошла вторая. Хоть и сушняк, а так круто! В голове начало проясняться. Приятное чувство.

Текло время. Да, надо что-то делать. А, собственно, что делать, какое дело? Кому надо? Зачем? Квартира подождёт до завтра. Но нет, надобно, да и любопытно. Он скинул своё ленивое тело со стула, и направил его к выходу.

У двери задержался ненадолго. Всё-таки интересно посмотреться в такое зеркало, где кроме тебя ещё куча тебя разных. Да и потом, щетина уже отросла, побриться надобно, да зачем, собственно…

Он стоял напротив двери. Перед глазами жёлтая цифра «3″. Там он ещё не был. Хоть и находился тут уже третий день. И уже побывал в двух квартирах. Однако, неуверенность вновь охватила сердце. Неуверенность, и ожидание новых сюрпризов. Что-то здесь было не так. Но что, непонятно. Как человек, которому сообщили о смерти любимой, не верит, и живёт с этой болью, а вот причину боли понять не может, хотя и знает. Странный этот четырнадцатый этаж, странный и страшный, но почему? не понятно, хотя внутри его уже зародилось понимание. Но понимание чего? Этому эмбриону ещё предстояло вызреть и вылупиться, но пока это только комочек из недоразвитого, ему ещё расти и расти. Однако, он уже понял, что болен им.

Он протянул вперёд руку и толкнул дверь. Дверь нехотя отворилась, являя взору зеркало и маятник, который качался, качался… Но это он уже видел. Эта стена с блёклыми обоями, своё отражение. Белёный потолок. Только вот пола не было. Просто не было. Как не было ничего, что могло бы находиться под ним. Вместо него разлита чернота. Он опустился на колени. Пустота. Только пустота. Вместо пола. Чёрный омут. Пропасть. Тихо тикают часы. Он  опустил туда руку. Но ничего не случилось. Хотя он ожидал, что рука по локоть погрузится в чёрную воду. Нет, он видел свою руку. Достав коробок, он чиркнул спичкой и бросил вниз. Огонёк падал, падал, пока не потух, ничего не освещая, ничего не задевая. Он стоял на коленях и смотрел вниз, и вдруг явилось чувство, что кто-то стоит у него за спиной. Не успев осознать этого, его мышцы сократились, отбросив тело назад. Он упал на спину, и откатившись, врезался в стену. За спиной никого не оказалось. Осталось чувство опустевшего пространства. Он часто дышал и пытался принять горизонтальное положение. Пот струйками стекал по лицу и спине. Телу было настолько жарко, что рубашка вымокла моментально. Он часто дышал, и не отрываясь смотрел в дверной проём. Тихо тикали часы, и дверь медленно закрывалась. Стена, у которой он сидел, покрылась испариной. Дверь захлопнулась. Наступила тишина. Дыхание становилось всё реже и реже. Успокоившись, он прикурил. Болела голова.

Он вернулся на кухню. Настроение паршивое. Налил себе в чашку грамм сто и одним махом выпил. Не закусывая закурил. То, что забавляло, прошло, осталась накипь. Он сломал спичку. Сплюнул в раковину. Подошёл к разбитому окну, отворил его.

И ЗАКРИЧАЛ

А люди внизу снуют в мозаике машин. Дома, дома. Правильными прямоугольными глыбами. Он снова закричал. Никто не поднял головы, и не остановился. Ничего не сдвинулось, не пошло вразрез, и шестерёнки крутились с той же частотой, в том же ритме. Он схватил табуретку и бросил её вниз. Она летела вдоль стен и окон дома, всё набирая и набирая скорость, пока не врезалась в серый скрипучий асфальт. Обломки разлетелись в стороны. Люди обходили эту кучу мусора и шли дальше по своим делам. И никто не остановился. И не посмотрел наверх. Крутились шестерёнки с той же ритмичностью, с той же закономерностью. Огромные точные шестерёнки. Налаженный и отрегулированный механизм. Он плюнул. Бестолку. И так ясно. Он вновь прикурил и вышел вон из квартиры. Пора обследовать тринадцатый этаж. И что там, под той квартирой, где нет пола? Что там? Но сердце вспотело в нагрудном кармане. Но это надо сделать. Хотя, почему надо? Просто любопытно, и всё. И всё? И всё… Ну, тогда надо идти. И он пошёл, медленно и осторожно спускаясь по лестнице вниз.

Вверх нельзя спуститься, вверх можно только забраться, чтобы снова упасть. Вниз.

Взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд… и не мне вам говорить, что такое натянутые нервы, и пусть не пугает вас этот оптимизм, Вы, дышащие на окно. Часы на стене, рисованные кривым красным кирпичом, показывают почти что пять, ведь насилие — это не болезнь, а метод самовыражения. Трамвай трезвонит к заутрене. Сквозь стеклянные клетки окон. Выпусти, пусть побежит подстреленная птица по полю, рассветному полю, а что остаётся? Пинать осенние листья? Или бежать в закат? А что за ним? Опадают листья, стынут глаза, это значит, что скоро зима, то время, когда влага на лице станет изморозью. Качается маятник, взрезая на сочные ломтики, с которых сочится и падает тёплыми каплями в мисочку, заботливо подставленную холодной рукой. И стыло станет, когда всё вытечет. И тогда уберут мисочку, и тогда остановится маятник. Часы на стене, криво нарисованные красным кирпичом, показывают почти что пять. Качается маятник, взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд…

Он стоял на пороге этого коридора, но не решался войти, тот, обжитой уже четырнадцатый, казался ближе, и роднее, и светлей, а здесь во мгле всё, зыбко, вяло и обволакивающе влажно. И эта тусклая лампочка, слишком далёкая, и слишком слабая, чтобы иметь при себе мошкару, холодные скользкие трубы, уложенный битым кафелем пол. Навечно приржавленная к стене велосипедная рама. Пахнущий плесенью ларёк для картошки. Санки с продавленной спинкой. Серый потолок с огромными пятнами влаги и воздух этот, насквозь пропитанный каким-то мокрым грибком, налипал на губы и застревал белой плесенью в ноздрях.

Он всё равно заставил себя сделать шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё… Слабо качнулась лампочка, затем в другую сторону, по той же траектории. Взад-вперёд. Он остановился. Нога натолкнулась на что-то мягкое. Он нагнулся посмотреть. Это оказалось мёртвым котёнком. Стеклянные глаза его смотрели куда-то вдаль, и кто знает, что за слепотой его, по ту сторону зрачка, осталось фотографией на сетчатке. Какое драное худое тельце. Дряное тельце. И тут до него донёсся странный звук.

Звук плавно двигался в этом вязком воздухе откуда-то издалёка, но он всё ближе и отчётливей. И тогда он стал знакомей. Не тембром. Ритмом. Какой ужасающе знакомый ритм. Скрип-скрип,  скрип-скрип, скрип-скрип… Он доносился из-за двери, на влажной крашеной поверхности которой, почти невидимой, отблёскивала цифра «2″. Звук становился громче, чётче. Он приближался. Ноги двинулись навстречу. Навстречу звуку, ближе к двери. Из тумана испарений всё чётче обрисовывалась двойка. А звук всё ближе, ближе. Когда глаза остановились против цифры, звук прекратился, ноги у порога. Затихло всё. И лампочка качаться перестала. Застыл сам воздух этот. И капля влаги, слетевшая с потолка, застыла в нём. Он поднял руку и положил её на влажную поверхность двери, толкнул её. Дверь нехотя и медленно открылась. Напротив, прямо напротив него, стояла инвалидная коляска.

Прямо напротив него, стояла инвалидная коляска, слабо мерцая в сумраке лампочки блестящими сочлениями. Влага на полу стала какой-то вязкой и неподатливой. Откуда-то донёсся слабый звук падающих капель, как прежде медленный, как прежде монотонный. Качнулась лампочка.

Сделав над собой усилие, он поднял руку и отвёл глаза. Нащупал ручку двери и потянул её на себя. Но дверь закрываться не желала. Что-то мешало ей. Он приподнял глаза и увидел, что колесо коляски встало на пути к косяку. Тогда он дёрнул дверь сильнее. Колёсико скрипнуло о пол. Сердце ёкнуло и бешено забилось. Кровь бросилась в голову, он дёрнул со всей силой. В теле взрывом рос страх. И в панике, ещё раз, со всей силы. Коляска подалась, и дверь с треском вошла в косяк.

Он прислонился к стене. Холодная и влажная стена как никогда ещё была любима вмиг вспотевшей жаркой спиной. Он прикурил. Казалось сигарета набухла влагой и не хотела разгораться. Курилось тяжело, сквозь силу. Минутный страх ослаб, исчез, забился в норы, оставив после себя усталость и пустоту. Но это был тот самый страх, яростный и буйный, который охватывает тело в какие-то доли секунды, но он остался, где-то там, в желудке, в нервах.

Напротив него дверь, с тусклой цифрой «3″ на поверхности. Он сидит и курит не желающую раскуриваться сигарету, и смотрит на освещённый изнутри глазок. Глазок был действительно светлым, как-то неуместно весело светлым в этом коридоре. В желудке дремлет страх. В желудке свернулась тупая боль истерики. Это та самая квартира, где не должно быть света вообще, потому что квартира выше не имеет пола, потому что из квартиры выше, сюда вела бездонная чёрная пропасть, но глазок горел. А в желудке дремал страх. А в голове пустота, и нет места удивлению, и нет места мысли. А глазок горел, так весело и маняще. И вдруг погас, и снова осветился. Как датчик неслышных тапочек и шелестящих шагов. Глазок снова горел. В желудке заворочался страх. Он вскочил. И телом онемел у глазка. Он стоял с дымящейся сигаретой в руке, и безотрывно следил за ним внимательным зрачком. Но не показалось ли?  Страх снова поднял голову, и из желудка, пополз выше, в глотку.

Спиной почувствовал движение, обернулся. И страх чуть не задушил его. В тёмном плесневелом коридоре, где всё должно прогнить насквозь, где велосипедная рама памятником приржавленная к стене, олицетворяет собой повсеместное тление, бесшумно и медленно, очччень медленно, открывалась дверь квартиры «1″. Жёлтая цифра отодвигалась вглубь, тусклый свет сбегал с изъязвленной поверхности, мерцая волдырями бугристой краски. Дверь открывалась. Медленно, неумолимо. А за ней ничего, чёрная комната, в мёртвом городе. Ни звука, ни света, ни запаха. Абсолютно ничего. А дверь всё шире, а щель всё больше. И на сетчатке темнота растёт, и на сетчатке всё шире и шире — ничего. И тогда он громогласно, на пределе связок, проорал туда что-то трёхэтажное, плюнул, швырнул окурок и выбежал вон.

А клетки делятся так. Сперва есть одна клетка, потом она делится пополам, но в этом нет ничего страшного, потому что клеток стало две. Затем, каждая из них снова делится и клеток уже четыре. А потом их станет восемь, затем шестнадцать. Очень быстро их становится очень много. О чём это я? Ах, да! Об эмбрионе.

Было страшно, и он дышал, часто-часто. Но не уходил. Он стоял вначале тёмного коридора, и стоял не просто так. Рядом лифт. Вернее, кнопка вызова лифта. Но она там, где-то дальше. До неё надо дойти. И вот как раз это сделать — было страшно.

Он стоял в коридоре, тёмном, как глаза слепого, но не уходил. Он думал, что может быть сейчас получится, через страх, что может быть так и задумано. Ведь всегда надо что-то преодолеть, чтобы заслужить, всё просто так не бывает, надо как-то через жопу исхитриться.

А ЗАЧЕМ? — вдруг прозвучало в голове, ясно и просто. И это было так неожиданно, и так правильно, что вся решимость как-то сразу испарилась. Действительно — зачем? Но нет, это страх балабонит. Мешает двинуть рукой, ногой. Но даже если это и не страх, то всё равно — ЗАЧЕМ? И слово это сразу навалилось на мысль всем весом своего авторитета, всей силой своей логичности — зачем?

Тут он почувствовал на себе внимательный взгляд, будто бы кто-то смотрит на него из глубины коридора, и движется к нему, неторопливо, не сводя пристальных насмешливых глаз. Из глубины тёмного коридора, тёмного, как глаза слепого.

Он бежал по лестнице вверх, и в горле клокотал вопль, и затылок ловил горячий смрад преследования. Ресницы взмахивали пот. В глазах плескались ужас и отчаяние. Часы, рисованные битым кирпичом, показывают пол-шестого.

Он выбежал на свой балкон, его балкон был выше всех, четырнадцатый этаж. И крикнул что есть мочи. Крик его ударился о небо, упал на землю, разлетелся на осколки. Кому какое дело. Тогда он начал бить ногой в железный лист, прикрученный к перилам, кричать, кричать. Кому какое дело…

Внизу всё также суетились люди на асфальте, бежали с сумками куда-то, и даже вечно любопытные старушки, на лавочках глухими оставались. Детишки продолжали бегать во дворах, крутить педали, прыгать в рисованные мелом клетки на асфальте. Никто не вышел на балкон, не открыл форточку, не отставил рюмку. Горели окна этажами ниже, из форточек лилась сюита телефонных трелей, звон кастрюлей, последние известия с экранов и голоса эстрады. Никто не вышел, не спросил, не пригрозил. Никто. И ничего не изменилось.

Один лишь толстый лысый дядя на балконе двенадцатого этажа, куривший сигарету, вдруг поднял голову и улыбнулся:

– Чего шумишь, молодость?

– Послушайте, я хочу отсюда уйти!

Дядя задрал брови на лоб.

– Как так? Что ж тебе мешает? Иди, коли надо.

– А как?

– Как все. Как собирался.

– А вы пробовали отсюда спуститься?

– Зачем это? Я туда и не поднимался никогда. Зачем? Что мне там нужно!

– А вы попробуйте!

– Зачем?

–Зачем?! Да здесь стена между вашим двенадцатым этажом и тринадцатым. Вы что её никогда не видели?

– Видел.

– А зачем она-то здесь?

– А, наверное, чтоб не войти было. Я так думаю.

– Но лифт-то выше ходит!

– Ну, а лифт, чтобы не выйти. Ты жрать поди хочешь? Сколько там?

– Третьи сутки. Да здесь есть всё. Только девочек нету.

– Ну уж, захотел! И девочек! Радуйся тому, что есть. Живи себе и живи, и жизни радуйся. Чтоб так жить, некоторые работают, а тебе и так всё досталось. Поищи, может ещё чего найдёшь. Поищи-поищи. — Лысый дядя встал с табуретки, очевидно собрался уходить.

– Я же в чужую квартиру залез! Это же преступление! Ну, вызовите милицию, что ли.

– Это ещё зачем?

– Я ведь преступник!

– Дурак ты, а не преступник. Ну, пока. — лысый дядя выкинул окурок за борт и ушёл с балкона.

– Эй, постойте! Погодите! — заорал он, но не заметил даже намёка на движение за тёмными окнами. — Эй! Ты! Мудак лысый! Чмо поганое! Пингвин надутый! — и долго ещё других могучих слов понеслось вслед странному лысому дяде.

Истощив запас, он устало опустился на колени и упёрся головой в пол. В его груди вибрировал гулкий вой, но выхода наружу не находил. Устав, он сел спиной к стене. Как этот тип сказал:

«Стена, чтоб не войти

А лифт, чтобы не выйти»?

Зародыш ударил ножкой в живот.

Постой, ещё не спето столько песен.

Куда ты собрался? Тебе ещё рано!

Одинокая вешалка плакала в темноте спичечной квартиры. Квартиры, стиснутой с боков, и сверху, и снизу, другими квартирами. Легко ли дышится? Легко ли думается? Поплакать? Легко! Запах прелой старушатины источает этот кирпич. Вынь его, а сколько останется! Не разберёшь же ведь целый дом! Никто не даст, даже если бы захотел. Нет предела картинкам с выставки, есть предел у тебя, перешагнуть не пробовал? Не пробуй. Не понравится.

Постой, ещё не спето столько песен!

Трагедия обычно не в причинах, а в последствиях.

Так много истерики, так много загнувшихся нервов. Пускай. Не станет нервов — не станет страданий.

Он поднимался неохотно, но надо было двигаться, надо что-то делать. И он пошёл обследовать квартиры. Если стандарт везде одинаков, то на этом этаже ещё есть четыре квартиры.

В домах всегда есть эти двери. Они отделяют Большой мир от Малого. Они создают прихожую. Люди хотят объединиться против врага. А враг — это ты. В этой общей прихожей стоят санки, ларьки и играют дети. Все, кто живёт за этими дверьми — свой, остальные — чужие, чуждые, иные, они пришли из других общественных прихожих. Рядом, на косяке, всегда можно найти иконостас звонков, но когда ты будешь молиться, чтоб открыли, из-за той стороны тебя спросит — КТО? И ты всегда можешь ответить — ЧУЖОЙ! Тебе поверят, потому что это правда, иначе у тебя должны быть ключи.

Он остановился. Четыре звонка. Он не спешил, он уже ощутил за плечами Вечность. Там четыре квартиры. Наверное, те же часы с маятником, зеркала в овальных рамочках. И всё же, что там? Он потянул ручки на себя, двери открылись, и он упёрся в кирпичную кладку.

Стена была сложена из белого кирпича, и такое ощущение, что недавно — цемент выглядел совсем свежим. А оттуда доносился детский смех. Он почувствовал нечто необъяснимое, казалось умершее, но сейчас охватившее всё его существо. Говорят, это чувство умирает последним.

– Эй, — неуверенно сказал он и хлопнул по кладке.

Было слышно, как они бегают там, за стенкой, догоняют друг-дружку, смеются. Грохочет игрушечный самосвал на верёвочке.

– Эй! -сказал он громче и ударил в стену кулаком.

Детский смех не умолкал, да их там целая ватага, горлопанящих малышей, носятся, наверное, по коридору, гоняют свой самосвал на верёвочке. Им там весело.

– Эй! — заорал он и ударил в стену сильнее, – Эй! Пацаны!

Их голоса становились всё громче. Хлопнула дверь, и послышался женский сердитый говор. Чья-то мамаша наверное вышла отругать за лишние децибелы, потому что весь этот гвалт мешает дедушке уснуть.

– Эй! Сударыня, не уходите! — орал он и бился плечом. – Тётка! Постой! Эй!

Какое-то время царила тишина, нарушаемая только его воплями и глухими ударами ноги о кирпич. Потом снова донеслось детское щебетание. Он разогнался и врезался в дверь плечом. Плечо заныло.

– Эй, пацаны, мать вашу так!

А дети смеялись.

Он снова разогнался и врезался в стену. Её надо разрушить, во что бы то ни стало. Оттуда донёсся чей-то плач, вскоре перешедший в визгливое истеричное рыдание. Снова хлопнула дверь, и раздалось грозное мужское начало. Истошно завопила детская глотка.

– Эй, папаша! Эй! Рогоносец хренов!

Он бил стену кулаками, ногами, плечом, а она даже не дрогнула. Оттуда доносились вопли, папин бас и истеричное женское повизгивание. Он сорвал дверь с петель, и действуя ей как дубинкой, размочалил её о стену. Хватая то, что осталось потяжелее, долбил этим. Стена стояла, и никто не слышал. Он разбивал руки в кровь, и дерево в щепы. Оттуда послышался звонок. Хлопнул дверной замок! Добавился новый тембр. Звонок! Он посмотрел на панель, где были прибиты четыре звонка. Нажал на первый попавшийся. Ничего. Второй, третий. Тишина. Последний… Он разрыдался. Упал на колени перед стеной, на груду щепок, укрыл глаза ладонями и заплакал.

Он сидел перед стеной до тех пор, пока за ней не стихли звуки, а потом ещё долго сидел просто так, потому что некуда идти, некуда воткнуться. Он сидел и слушал как где-то капает вода, как тикают часы. Где-то стучит маятник. Некуда идти. А потом встал и ринулся прочь. Звук маятника стал ближе. Он ворвался к себе в квартиру. Вот он, сволочь! ВОТ ОН!

Он сорвал часы со стены и с бешеной силой швырнул о пол. Полетели осколки и стрелки! Ногами! Ногами! Топтать! Из глаз рвалась злоба, рот кривило на клыки. Разлетались пружинки, шестерёночки, колёсики. Переломился маятник пополам. Хрясть ногой! Продавленный циферблат отлетел к стене. Лопнул красный пузырь, заливая разум. Заломило руки! С визгом он сорвал зеркало и высоко вскинув над головой ахнул его под ноги. Брызнули осколки во все стороны, подпрыгнула и взвизогнулась металлическая рама. Он отодрал с двери второе зеркало и швырнул в стену. Шрапнелью расчирикало стену. Рама упала, и немного прокатившись овальным ободом, рухнула на груду обломков. Он тяжело дышал, сжимал и разжимал кулаки, созерцая следы погрома. Сердце успокаивалось, билось всё медленнее и медленнее. Наконец, он выпрямился, вздохнул полной грудью, и пошёл на кухню. На столе стояла недопитая бутылка. Он налил себе рюмку и аккуратно выпил.

За разбитым окном — ночь. Он сосредоточенно жевал свой бутерброд. Мрачно поковырявшись пальцем во рту, сплюнул в раковину. Ну, хорошо, пусть будет так. Пусть будет водка каждый день, жратва, сигареты, пиво. Что ещё нужно? Он уже начал привыкать к такому своему положению. Пусть будет.

– Но третьи сутки же?!  Искать будут!

– Надежда появилась? Зря! Кто знает, где ты и куда пошёл. Ну кто?

– Никто…

– Вот видишь.

– Совсем допился, сам с собой начал разговаривать.

– А вообще, чего ты припёрся сюда, чего тебе надо было? Помнишь? Делай дело, да пойдём отсюда.

– Идиот!

– Сам такой. Не хочешь — не надо. Тогда сиди и помалкивай, вона – водка недопита. Плохо что ль?

– Собутыльника нет.

– А я-то чем плох? Налей и мне.

– Двойную порцию, что ли?

– А хотя бы.

– Надо ещё раз на тринадцатый зайти…

– Да зачем? ЗАЧЕМ?

– Во-первых, любопытно.

– И всё? А что это тебе даст? Любопытно — значит хорошо? Кто это тебе сказал? Это в школьных букварях написано, кто ищет, тот всегда найдёт, а в жизни? Пригодилось любопытство?

– Да!

– Не верю! Понимаешь? Не верю! Припомни-ка.

– Так это… Я ещё и вспоминать должен?!

– Ага, значит не помнишь. Ну а во-вторых?

– Во-вторых, там может выход какой есть.

– О, господи! Куда? Какой там может быть выход? Ты что, так ничего ещё и не понял?

– Но может быть починят лифт!

– Ты так ничего и не понял? Стена, чтоб не войти, лифт — чтобы не выйти.

Выпала рюмка из рук. Упала на стол. Разбилась.

Он встал. Нагнулся, чтобы убрать, да плюнул. Повернулся, пошёл. Нестерпимо хотелось бежать. Куда-нибудь. Но он плёлся к дивану. Тупо передвигая ноги через гору мусора.

Нет маятника? Нет. Под ногами. Что же стучит?

Ты слышишь звон? Это колокольчик шута, жуткого карлика на кривых ножках. Может быть, это тебе звенит колокольчик? По ком стучит колоколЬЧИК?

Он шёл к дивану. Последнее прибежище — сон. В сон. Заснуть. Уйти прочь. Тогда, неужели последнее?

Рядом с диваном стоял ящик пива, на диване — пачка сигарет. И капала вода в заботливо подставленную железную мисочку. Кап… кап…. кап… Когда он упал на диван, тело уже ушло в сон. Глаза замутнели. Как будто бы тельняшка проплыла перед глазами. Причуда. Усталый мозг хотел умереть. Он очень устал.

Когда лежишь на диване, так трудно взять молоток, а когда берёшь молоток, так просто лечь на диван. А люди так часто выбирают то, что попроще. Наверное, такие же сволочи. Листья стучат в окно. А может быть ветки? Или листья? Откуда взялись? Откуда? Листья стучат в окно…

Тишина – это сон, который никогда не приснится.

Выстрел – это то, чего всегда ждёшь.

Она – это выстрел в тишине.

 

Наступила лестница. И кончились слёзы. Высохли, затвердели. Как губы и глаза. Уставшая уже рука легла на первую ступеньку. Рука, покрытая толстым слоем ороговевшей кожи и грязная, как подошва. Он перенёс вес тела на неё. И она подогнулась. Он упал на выломанный локоть, голова запрокинулась и в глаза надвинулась стена. Самая обыкновенная стена, синее с белым пополам, и разбитая кнопка вызова пожарных, начинённая старыми мятыми фантиками из-под конфет, и цоколь давно несуществующей лампочки… Откуда-то сверху неровным косяком падал свет. Сердце тяжело билось о грудь, и пот, грязными струйками, стекал из-под бритых волос на глаза, губы, шею. Качалась паутина. И кончились сказки. Царица Тамара ушла, и он остался совсем один. Совсем один. Один, среди этих тухлых стен, заполненных людьми и пронизанных трубами, трубами, которые стягивают бетонные блоки и не дают им развалится.

Трубы окружали его со всех сторон, хихикая и наблюдая. Безучастно и высокомерно. Как совет старейшин. Как на мышь в мышеловке. Со знанием дела, с пониманием того, что никуда ему уже не деться. Они понимают, что он их, уже навсегда, и поэтому не торопятся, ждут, наслаждаются.

Качался маятник.

У него в голове.

Не важно, как идут часы, правильно, или в обратную сторону, маятник будет качаться также, взад – вперёд, взад – вперёд, взад – вперёд…

И если сквозь хриплое дыхание прорывается плач, это значит, что часы повернули вспять, и это их настоящее время.

Ты помнишь?

Ты помнишь?

Как холодно было в комнате? Как темно было в комнате? Потому что ты задёрнул шторы. Ты не мог поверить. Хотя знал, что так и будет, ты верил в счастье, ты наивно поверил в счастье, ты открыл всего себя и вывернул наизнанку, чтобы высыпать своё содержимое на стол перед ней. Чтобы она была счастлива. Иначе ты не умеешь. Иначе ты не можешь быть. Иначе ты боишься и хранишь всё своё в себе. И, если ты видишь, что не нужно всё то, что лежит на столе, отходишь подальше, в тень. А если видишь, что всё это скидывают со стола, чтобы поставить тарелки, ты уходишь совсем.

Помнишь тот сумрак? Помнишь, как ты отошёл в тень, а потом, не выдержав, подошёл, скинул тарелки, чтобы снова положить на стол перед ней всё, что есть в тебе, а она не поняла. Ты думал, что для неё – это бриллианты, а для неё это оказалось камушками.

Ты так думал. Потому что наивно поверил в счастье, изменив себе и изменив себя. А она снова выставила тарелки. Не поняв и не оценив твоей настойчивости. Тогда ты понял, что у тебя никогда и не было рядом сердца, бьющегося в унисон!

Царица Тамара сидела перед ним на корточках и, снизу вверх, внимательно смотрела в его глаза. Он слабо улыбался в ответ. Свет, узкой щёлочкой, пробивался сквозь занавески, которые с той поры так никогда больше и не открывались. Царица Тамара встала, подошла к ним и плотно задёрнула. И остановилась у стола, уперевшись в него бедром, сложив руки на груди. Золотые браслеты тихо звякнули в безголосом сумраке.

Ты помнишь?

Да, теперь он вспомнил. Тот дождь, и влагу на лице. Как он сидел в каком-то подъезде и не верил, не верил, не верил! Она!

В руках дрожало влажное письмо, и строчки прыгали перед глазами, но он перечитывал, перечитывал, и не мог поверить. Расширенными от ужаса глазами, враз оледеневшим сердцем, он не верил в то, во что отказывалась верить надежда. Ведь разум чувствовал и знал это, но знал бездоказательно, что оставляло шанс надежде, и надежда цвела, цвела, она заполнила тогда все чувства и мысли. Он жил ею, изменив себе всегда надеяться на худшее, он был натянут, как вот-вот готовая лопнуть от напряжения струна, и струна не выдержала.

В глазах прыгали сто раз прочитанные строчки, и смысл их взрезался в сознание, но дождь всё лил, стекая струйками по лицу. Он сидел тогда в каком-то подъезде и читал письмо.

Здравствуй, Серёжа!

Где-то вдали рухнул мост и прорвало плотину. Мутным – мутным потоком. Страшно. Страшно!!! И непонятно. Почему?!

Ну почему?!!

Я хотел написать письмо, но я очень сильно устал от всего.

От одиночества и состава бутылок.

Дни в количествах литров.

Я всё понимаю, всё прошло, так и должно было быть.

Время разрушило те пьедесталы, которые ты воздвигала и ему в этом помог. Так ли уж сильно?

Не надо играть.

Надо быть честным.

Со всеми.

Я ещё не знаю, ничего не знаю, но я хочу, чтобы ты была счастлива, и свободна.

Будь свободна, будь там, кто ты есть.

А я хочу где-нибудь взять смелость жить и сказать ПРОЩАЙ.

Я ухожу, и тихо закрываю двери на ключ, но не хватает смелости выкинуть ключ.

Но я уже умер для тебя.

И это правда.

Но ты свободна.

Когда ужас, когда не знаешь во что воткнуться, когда всё громче стук, когда всесокрушимо, пальцами, и с лязгом, когда внутри оборвалось и летит, вниз, вниз, куда-то, на дно, которого нет и слёзы, истерические, как пальцы в глазницах, нет спасения, нет выхода, нет руки, потому что никого нет, нет даже себя, а только агония, агония, агония…

Когда сгорают письма, а строчки пылают в мозгу – нет, нет, нет! Когда больше нет, когда всё – сплошное НИКОГДА – нет спасения, нет выхода, а только агония, судорога пальцев, и нет успокоения, нет выхода. Вниз, вниз и вниз. Темно, и ничего не видно. Не видно даже себя. Задёрнуты шторы. Здесь нет места свету! Здесь агонизирующая душа пытается сохранить связь между собой и телом. И не может. Горят старые письма, а в мозгу пылают строчки о Вечной Любви, о Счастье, о Жизни, и снова, в стотысячный раз, о Любви. Горят письма. Но нет спасения, успокоения, нет выхода, и потным ножом, зажатым в сумеречном кулаке, сквозь стон и стиснутые зубы, вниз, по венам, сначала на одной ноге, потом на другой. Расступилась плоть глубокой ямой,  мгновенно, толчками, наполнилась тёмной кровью и потекла за пределы, толстыми струями, вниз, вниз, на пол, тёмно-красная кровь. Убийственная меланхолия. Он улыбнулся. Успокоение. Так и нужно, так и правильно. Пусть будет. Пусть остаётся. Натянув носки повыше, он сунул ноги в ботинки и вышел на улицу.

Там свет. И даже он хорош в последний раз и упоительны запахи, и тогда отпустило душу, и как-то сразу же забылось всё, подёрнулось туманом, отошло на задний план. Как о пройденном этапе. О законченной главе. Которая оказалась заключительной. Он чувствовал, как кровь толчками, при каждом шаге, уходит из него, и стекает струями в ботинок, внутри которого становилось сыро и липко, но это хорошо.

Он шёл не зная куда. Он шёл просто так. Только бы идти.

Подальше. Чтобы не нашли, чтобы дали спокойно умереть. Он ощущал, что ярче видит, думает и мыслит. Он стал совершенно иным. На короткий миг. И мир стал ярче. Кружилась голова. Он шёл и улыбался. Уже немало времени прошло с тех пор, с того дождя, за это время не осталось ничего, и ничего не жалко, пусть будет. Задёрнулось сознание чёрной тучей, и он упал. Он успел понять, что умирает, но вот того, что уже умер, понять он не успел. Нахлынуло непроглядное ВСЕГДА.

Красное солнце утопало в багровых волнах. На алом небе, как тучи, то там, то здесь, появлялись багрово-красные полосы, и из них, тягучими каплями, стекала тёмная, почти чёрная, кровь. Капли срывались и падали в багровый океан. Он стоял по колено в красной воде и держал в руках солнце. Солнце было похоже на женское лицо, только с выдавленными глазами. Из глазниц текла бурая жидкость и сползала по щекам вниз. Он рассмеялся и зашвырнул её далеко в океан. Тёмная красная вода сомкнулась над ней. Волны плескались у самых колен, оставляя красные следы, как осадок, на коже. Но тут он заметил, что вода прибывает. Вот она уже выше колен, ещё выше. Медленно, но неуклонно. И ему стало страшно. Он побежал было, но нет берегов, и некуда бежать. И он побежал куда глаза глядят. Вокруг падали капли из разрезов туч. А вода всё прибывала и прибывала. И он закричал, дико, страшно, на пределе связок.

Медленно, но всё вернее. Неохотно, но тем бесповоротней. Издалека, но прямиком. Изнутри, и наружу. Сознание вползало сквозь щёлочку век. И всё ближе смысл.

Он возвращался в себя.

Задёрнутые шторы и холодная комната. Будто бы и не уходил никуда. Будто бы приснилось всё.

Он сидит в неудобном кресле.

Он понял, что сидит в инвалидной коляске. Опустив глаза, он увидел свои ноги, вернее то, что от них осталось. Осталось чуть выше колена. Ошмётки его вен, скорее всего, валяются где-то там, где выброшены стопы, голени и икры. И коленные чашечки. И вместе с ними воспоминания, истерика и вера.

И тут он снова потерял сознание.

Ты помнишь?

Да, он вспомнил всё это. Вспомнил, как остро, безумно жалко было того, чего он себя, так необдуманно, лишил. Вспомнил свою злость на врачей, которые не дали ему умереть целым. Вспомнил и то, как он сидел, день за днём, у себя в комнате и курил, и как мать готовила ему обед. И её слёзы, и седые волосы, и её потухшиё серые глаза. Ему было не жаль того, что он совершил, ему было жаль, что не ушёл он тогда подальше.

Ты помнишь?

Очень смутно. Дни были серыми и однообразными. Задёрнутые шторы, старая мать. Что тут помнить, месяцы, как один день, как один вздох. Годы в коляске.

Задёрнутые шторы. Потому что он не выносил света. Потому что он хотел остаться наедине с собой, ненавидя своё одиночество. Он почти не передвигался, чаще всего он подъезжал к своему любимому месту у книжного шкафа и надолго замирал без движения, глядя на свет настольной лампы. Он сидел, смотрел не отрываясь, в голове проносились мысли, лишь обрывки, влекомые непонятным ветром внутри себя.

Один серый, однообразный день.

Скука и тоска.

Постоянно.

Только он и тиканье настенных часов.

В комнате не было ничего, что могло бы говорить, только он и часы. И он жил под болтовню древнего механизма. Сидел у книжного шкафа в своём инвалидном кресле, смотрел на свет настольной лампы и слушал тиканье часов, которые отмеряли время его жизни. Тик – так, тик – так, тик – так. И ещё скрип кожи, когда он менял позу в кресле. Да трубы, которые что-нибудь изрыгали иногда смешное и сплёвывали это в батарею. Плотно задёрнутые шторы, сквозь которые ни лучика, ни звука. Только холодный неподвижный воздух плавал вокруг него, и только холодная радость одиночества владела им.

Чего тут помнить?

Один сплошной серый и однообразный день. И тоска, как привычное состояние, и скука, как любимое занятие.

Ты помнишь?

Да, кто-то приходил. Вначале они заходили часто, потом всё реже и реже. Славик и Шурка появились здесь пару раз, и больше он их не видел. Один раз с ними пришла Катя. Они посидели тогда, помнится, попили чаю. Серёга ради такого случая выехал даже на кухню. Он хотел похозяйничать, но Катя отобрала у него чайник и сказала, что всё сделает сама. Он уступил, конечно же, она была права. Не дело калеке с чайником возиться. И он откатился в угол стола.

Потом они пили коньяк и закусывали шоколадными конфетками. Серёга не мог отделаться от ощущения, что видит их в последний раз. Он заглядывал им в глаза, но они отводили глаза, натужно-непринуждённо пытаясь болтать какую-то чушь. Быстро допив коньяк, они засобирались уходить. Он просил их остаться, но у них были срочные дела, и они ушли. Он медленно вкатился обратно на кухню. На столе стояли чашки с недопитым чаем, рюмки и пустая коробка из-под конфет. Он снова очутился в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. Снова в угол, к книжному шкафу, там ещё не выключена настольная лампа, там полумрак, там холодно, и там ни разу не примеренные протезы, лежащие под кроватью.

Он помнил это. К нему заходили друзья собутыльники, от которых он отказался когда-то, чтобы быть с ней, с её друзьями. В глубине души он всегда считал, что предал своих старых приятелей. А они приходили, и они вместе весело болтали на кухне, иногда пили водку, жевали зелёный лучок, те рассказывали ему о том, что делается снаружи. А потом… Потом Васька, самый молодой из них,  ушёл в армию, Сухарь по пьяни утонул, разлетелись, растворились, их становилось всё меньше и меньше. Потом остался один Иван Грозный. Они играли с ним в шашки и пили пиво. А то и водку, разно бывало.

–  Покажи-ка ты мне то письмецо, Серый.

Серёга тогда сразу понял о чём идёт речь, хотя про письмо он никому никогда не говорил.

–  Возьми на полке, под Достоевским.

–  Тяжёл твой Достоевский!

– Что ты хочешь, великого пессимизма был человек. Ты хочешь прочитать письмо?

–  Да.

–  Читай. Только про себя.

Иван углубился в чтение, изредка хмыкая про себя. Серёга ревниво следил за его реакциями.

–  Что скажешь? – спросил он Ваню, когда увидел, что тот складывает листочки.

–  Лажёвое письмецо, вот что я скажу.

–  В смысле?

–  Тебя надули, тут лажа сочится сквозь каждую букву. Либо она в себе когда-то ошиблась, либо не могла придумать, как бы от тебя половчее отделаться. Вот и наворотила делов. Взрослеть она стала, а свалила всё это на тебя. Жестоко она тебя опустила, ничего не скажешь, сумела. Я бы плюнул ей в харю. Да нельзя. Твой Копытин с нею гуляет.

–  Давно?

–  Да уж давно. Примерно с той даты, что под письмом, может раньше.

–  Нормально…

–  И ты чё? Так и ничего, получил, и сразу ноги себе отрезать?

–  Да нет, я пытался её вернуть. И казалось, что вернул. И мы были вместе. Пока я тему до конца не просёк. Я ведь знаю про Копытина. Но тогда я узнал, что настолько открыто. Насмешка… А ноги? Ноги это по пьяни, неразумный был. Увидел, напился, ну и это. Ну, да ладно. Давай, выпьем, что ли, уж немного осталось.

–  А что увидел –то?

–  Ишь, какой любопытный!

–  А всё-таки?

– Хватило бы, чтоб ты в петлю полез, такой горячий грузинский парень!

–  Не полез бы, никогда.

–  Полез бы, слизывая её кровь с ножа.

–  А ты слизывал?

–  Нет, я ведь её люблю, я и сейчас её люблю, я не смог.

–  А жаль, сказал бы мне, я бы тебе этот ножичек принёс.

Тихо тикали часы.

Тихо сопели носоглотки.

–  Серый, знаешь что?

–  Что?

–  Я ведь к тебе в последний раз пришёл, уезжаю я, извини.

–  Да ты-то что извиняешься, это я тебе спасибо должен говорить!

–  Скажешь, убью!

–  Не скажу, я тебя знаю.

–  Ну, будь, Серый, не сдавайся. Приеду, зайду обязательно!

–  Когда приедешь?

–  Не скоро, Серёга, не скоро, –  ванькины глаза вдруг как-то сразу посуровели, –  но я вернусь, и мы с тобой так нажрёмся! Как свиньи. Как раньше. Ну, ладно, будь.

И он ушёл. Мать потом сказала, что его посадили. Вот тут-то и свалилось настоящее одиночество. Всей своей многотонной глыбой. Вот тогда то и дни настали, серые и монотонные, вот тогда то и сумрак стал непроглядной тьмой, а воздух стал ещё холоднее. Холодная вода сомкнулась над головой. Всё.

И потянулось. Бесконечное, но в один день уместившееся. В один унылый, серый, скучный день.

Потому что все они, и много их, но как один. И также монотонны. Он не боялся умереть когда-то. Не страшила его смерть. Но он всегда боялся умереть закопанным живым в гробу.

Когда темнота становилась чуть светлее, это означало утро, и мать уже ушла на работу. Он никогда не спал. Он находился в темноте, и это была ночь, он не знал даже, закрыты ли у него глаза. Ночью он впадал в какое-то забытьё, но это не было сном. И только тик – так, тик – так, тик – так, всю ночь. Когда светлело, какое-то движение пробиралось в ослабшие мускулы. Надо, приходилось начинать дневной образ жизни. На кухне, конечно же, остывший завтрак. Он никогда не завтракал. А мать никогда не переставала готовить ему завтрак. Он поудобней умещал своё тело в коляске, разминая отёкшие за ночь неподвижного сидения суставы и включал лампу на столе. Затем отъезжал к своему любимому месту у книжного шкафа и застывал в немом созерцании. Иногда он брал какую-нибудь книгу из шкафа, и углублялся в чтение. Чтение, как привычка, как рефлекс, но не как способ отдохнуть, развеять скуку, и не для получения информации, зачем она ему, для кого? Главным занятием стала скука, транс, тупое сосредоточение на раскалённой до бела нихромовой нити лампы. Он читал, читал, проглатывал буквы, не складывая их в слова. Однажды, в одной из книг, он нашёл её письмо, её первое письмо. И тут нахлынуло было! да не дошло, что-то помешало. Тогда он попытался вспомнить её лицо, но не получалось, её лицо было как бы за вуалью, за лёгкой дымкой, и разглядеть отчётливо нельзя, а только контуры, и всё, намёки. Тогда он снова перечитал письмо. Как много слов о любви, наверное, слишком много. И как давно это было! Он подкатился к полке и приподнял том Достоевского. Оно там. Раскалённое. Написанное красной пастой, как насмешка. Как издёвка. Он скрипнул зубами. Оказывается, обида жила в нём до сих пор. Но это быстро прошло. Он взял его в руки, перечитал. В стотысячепервый раз. Как не  похожи они, написанные единым почерком, одной рукой, только в первый раз горячей, а в этом письме, равнодушной. Ну, ладно, хватит. Когда-то, давным-давно, он сгрёб все её письма, фотографии, всё что от неё осталось, и сжёг. И с тех пор он позабыл черты её лица, черты её характера, и сгладились воспоминания о ней вместе с ним. Настала пора и этих двух, близнецов-братьев, написанных, одно – чёрной пастой, другое – красной, и таких непохожих. В одном – все слова о Любви, в другом – о Равнодушии. В огонь, вон отсюда! И пусть ничего не останется. Не хочу, чтобы осталась даже кроха чувства.

А оно жило, тлело. Он так надеялся её увидеть когда-то, хоть краем глаза. Но всё более безразличной она становилась с течением времени и далёкой. Как факт присутствия, как квантор существования. И в огонь! И пусть, так надо, так хочется, значит, пускай горят лживые письма! Огонь очищает, и душу очищает. Наверное. Это она сгорает, как ведьма, так хочется, чтобы вместе с этими чёрными листочками, вот также корчилась она. Но нет! Она, наверное, счастлива.

Но в душе хотелось мести, крови. И где-то в душе жила мечта о том, что с тем, с другим, она несчастлива, и что ночами, уткнувшись носом в мокрую подушку, вспоминает и жалеет о том времени, когда была она рядом с ним. И как она кусает себе локти оттого, что сама же и сожгла мосты!

Какая смешная надежда иногда вспыхивала в череде однообразных дней!

Это было …

Проходит время. Время. Время … Оно не лечит. Кажется что пролетело или тянулось бесконечно. Непонятно. Ничего нет. Пустыня. Сушь. И ты стоишь посредине этой пустыни и пытаешся выдавить слезу из пересохших глазниц, но там пусто. Ты пыташся с упорством дебила вдолбить себе в голову слова  из книги Экклизиаста «… и это тоже пройдёт …». Тебе хочеться забыть, но мысленно ты снова и снова прокручиваешь в те события, пытаешся ответить на вопрос ПОЧЕМУ? Ты надеешся всё исправить … А что исправить? Все мыслимые и не мыслимые события уже произошли, всё изменилось, всё утекло и стало уже историей … Твоей личной историей …

И безысходность окатывает волной, ты вновь и вновь пытаешся приклеить вырваный кусок из живой твоей плоти.
И всё. Ты понимаешь что не всё можно вернуть, можно только идти дальше и

… отряхни прах городов, прах незнакомой речи, прах дружбы и вражды, прах горя, любви и смерти.
о, свободный человек, познавший свободу!
у тебя есть лишь ветер в пустыне …

Но все попадут в океан …

Даже если река не впадает напрямую в океан, её поглащают пески, она уходит под землю — она где-то сбилась с пути, где-то был сделан неправильный выбор. Вода испариться, будут тучи, будет дождь …

И всё равно она попадёт в океан …

Мы настолько привыкли судить о людях – «они такие-то и сякие-то», а они уже другие, они изменились и это прекрасно и удивительно, ведь не меняется только вонючее болото.

Встаёт солнце.

Он просыпался. Издалека, но прямиком. Неохотно, но тем бесповоротней, и чувства приходили к нему по очереди, один за другим, и оставались. Он осознал, что отлежал бок, который ныл зубовным скрежетом, затем он осознал себя. Мир начал протекать в его зрительный нерв сквозь мутную щёлочку век, которая становилась всё шире и шире. Сквозь частокол ресниц пробилось тускло-оранжевое пятно. Когда глаза всё-таки раскрылись и несколько раз моргнули, разбрызгивая в стороны остатки забвения, пятно сформировалось в лампочку. Он смотрел на неё, затем обнаружил, что над нею ещё есть потолок. Окончательно осознав реальность этого факта, вязко просыпающийся мозг двинул глаза прочь от лампочки. Потолок соединялся с грязно-зелёными стенами, вдоль которых иногда стояли трубы. Они были прикреплены одним концом к потолку, другим к … Он двинул глаза почти за пределы век, … к полу. Это был очень грязный пол, пыль, песок, ущербная кафельная кладка. Он повернул голову. Рядом с его носом валялся окурок. В этот момент его догнало сознание того, что у него болит голова. И ещё какое-то чувство, непонятное, но неприятное, отчего в желудке слегка похолодело. Но это может быть голод? Оглядываясь дальше, он заметил двери лифта. Наконец, собрав все эти наблюдения в один клубок, мозг осознал своё присутствие в подъезде. Да, человек наконец-то понял, что находится в подъезде, и что проспал в нём неизвестно сколько, и что сейчас он проснулся, и что он отлежал себе бок. Сунув окурок в рот, он поднялся и отряхнулся. На глаза попалось число 14, нарисованное красной краской на грязно-зелёной стене. Он ещё раз поупражнял веки и  поднёс руку к глазам. Секундная стрелка не двигалась. Опять что-то нехорошее сжалось в желудке. Такое бывает, когда накануне спьяну натворил чего-нибудь, а наутро никак не вспомнить. Ладно, разберёмся.

Покурив, он вышел на балкон. После тусклого и холодного коридора, солнце оглушило его светом и свежестью. Он втянул в себя пропахший холодцом чистый запах утра и потянулся. Не так уж всё и плохо. Он подставил улыбку солнцу и зажмурился. До ушей долетали звуки машин и щебетание птиц. Он положил руки на перила и замер. Его существо впитывало это пронизанное голубизной утро, как высохшая губка влагу дождя. Его сознание с жадностью набросилось на сплетение звуков и запахов. Он стал приёмником, и спокойное течение всевозможных волн качнулось и потянулось к нему. Линии и трассы карпускулов теперь кончались в нём, фотоны и кванты впивались в тело со страшной силой, неся информацию и наслаждение утомлённому мозгу. Дыхание глубокое и равномерное. Наступает насыщение.

Когда он опустил руки с перил, его слегка пошатывало, как пьяного. Клетки тела и мозга насыщенны кислородом до предела. Кровь течёт по руслу вен уже не дохлым ручейком, а полноводной величавою рекой, неся жизнь самым удалённым точкам тела, забирая с собой гниль и отмершую ткань. Сердце работает полной грудью, как маховик великолепного механизма. Разум необыкновенно чист и ясен, как это небо, бездонное и пронзительно голубое. Мышцы затосковали по работе. Хотелось двигаться и трудиться. Он потянулся ещё раз, так что хрустнули все суставы и суставчики, и, откинувшись назад, сделал мостик. Выгнувшись сильнее, он расслабил мышцы шеи, и голова заболталась меж рук как гирька в авоське. Глаза смеюще осматривали перевёрнутый мир. Качались стены, пол, перила, кусок неба. Он улыбался, ему было хорошо. Хотелось жить, и жить полной грудью. И он верил в это, и знал, что так и будет.

Смеющаяся сетчатка уловила тревогу. Он остановился. Внимательно осматривая этот мирок. Что дало повод беспокойству? На глаза попались грубо нарисованные красным кирпичом часы на стене. Улыбка медленно сползла с губ. Этот рисунок внушал тревогу и какое-то щемящее чувство неизбежности, но неизбежности чего? – он не понимал. Часы показывали десять второго. Он схватился за левую руку, чтобы посмотреть время. Его часы стояли. Маленькая стрелка застыла где-то в районе одиннадцати, а большая не дошла четверти круга до двенадцати.

На него нахлынуло то же непонятное чувство, что уже возникало раньше, не имеющее чётких очертаний, смущающее просто своим присутствием, тревожащее беспокойство, будто бы где-то оставил на плите чайник, не выключил утюг, потерял ключи… да, что-то потерял, но не ключи, а что-то намного более драгоценное и невосполнимое. Опять же, ещё и часы эти!

Ему приснился страшный сон. И в нём нарисовал он эти часы на стене. “ Наверное, спьяну увидел, а потом приснилось“, – подумал он. Всё может быть. А то, что он проснулся в подъезде, его мало беспокоило. Всякое бывало. И раньше нечто подобное случалось. И в подъездах спать приходилось. Однажды приехал в гости в чужой город, а поезд ночью пришёл, так чтоб посреди ночи не будить, улёгся на ступеньках в подъезде. Наутро бабушка какая-то разбудила, подумала будто умер кто у них в подъезде. Огорчилась конечно. Такая новость пропала.

“ Позвольте”, – остановил он себя, – “время уже немалое, часов десять будет, а где же бабушка?” Машинально потянулся к часам, чтобы, хоть примерно, поставить время, но головка крутилась подозрительно легко. “Сорвал” – догадался он. Жаль. Ему стало грустно. Часы он любил и берёг, хотел, чтоб служили подольше, потому что воспринимал их как часть себя, как орган времени. И ещё они напоминали о человеке, который их подарил. За свою жизнь он сменил только пару часов. И тратил на их починку больше, чем они стоили.

–  Воскресенье! – вспомнил он вслух. И, чтобы окончательно выбросить из головы этот тревожащий его сон, он направился к лифтам.

Он понял чего лишился в этом сне.

Красная кнопка горела. Занято. Подождём. Гудел механизм, поднималась люлька. Авось, да сюда. Смолк механизм, открылись двери. Нет, не сюда. Послышалось эхо выходящих голосов, закрылись двери. Погасла кнопка. Время жать. Палец вдавил её в панель. Она зажглась, лифт шёл вверх. Он устало улыбнулся, ну вот и всё, лифт шёл вверх. Приключение кончилось. А сколько эмоций! Остановился лифт. Открылись двери, как ему показалось, этажом ниже. Он бросился к лестнице, крича на ходу:

–  Постойте! Попридержите!

Он летел вниз по лестнице, но двери закрылись и лифт ушёл. Стих его дробот. Стихал удаляющийся гул мотора. Он снова остался один. В тишине.

Он вошёл на тринадцатый. Там было темно и сыро. И страшно. Как-то беспричинно страшно, и неприютно, и зябко. Так что, заходить дальше он не рискнул. Оставалось только спуститься по лестнице ещё ниже, и он опять вспомнил сон. Зашевелился страх. Сомнение. И каким бы ни был абсурдным сон, он боялся его опровергнуть. И страх свой он не понимал. Какой-то инстинктивный страх, нелогичный. Что было странного в этом сне, разум не понимал. Ситуация странная, согласен, но не смертельная же!

Взгляд поскакал по ступенькам вниз, робко, неуверенно, пока не упёрся в стену. Защемило сердце. Это не было сном.

Стена, самая обыкновенная стена, синее с белым пополам, и разбитая кнопка вызова пожарных, начинённая старыми мятыми фантиками из – под конфет, и цоколь давно не существующей лампочки, всё как надо, всё на месте, вот только стена не на своём месте, а ближе, чем надо, и изогнутые перила вырастали из неё, а должны были бы кончаться  перед ней, да и последняя ступенька находится не там, где ей положено, а в стене, в обычной, бело- синей стене с цоколем давно не существующей лампочки и разбитой кнопкой вызова пожарных.

Он спрыгнул за перила, туда, где должно быть продолжение лестницы, ведущей на двенадцатый этаж, однако же и эта надежда оказалась пустой. Там был пол. Самый банальный кафельный пол, с ущербной кладкой и грязный, как тулуп бомжа. Он сел на него и прислонился спиной к батарее. Сквозь куртку пробилось её ребристое тепло. Пошарив в кармане, он выудил вчерашнюю сломанную сигарету и закурил.

Он вернулся наверх. Странно всё это. Странно и непонятно. И тягостно. Но здесь солнце, повисшее где-то за домом, отчего его не было видно. Город сверху, это красиво, потому что далеко и необычно. Новый ракурс знакомых мест всегда интересен. И ходят люди, и ездят машины, и дымят трубы заводов. А он сидит здесь и курит, наблюдая это общее броуновское движение мускулов, сердец и механизмов, отчего острее чувствовалось собственное бездействие и беспомощность. Хотелось кричать. Но кричать глупо. Кричать всегда глупо. Тем более, что ситуация забавная и требовала ясности. Тогда он решил стать “не-туда-попал-извините”.

Докурив сигарету, он встал, стряхнул пепел с колен и “пошёл в гости”. Надо действовать, надо что-то делать.

“Делать-делать-делать”, стучали башмаки по кафелю, когда он шёл до квартир.

Их было три, в узком коридоре. Три двери, три глазка, три коврика. И лампочка, тусклая, экономная, какая и должна быть. Повернувшись  к счётчику, он определил, что в какой-то из этих трёх квартир что-то работало, одно колёсико лениво крутилось, но где, определить он не смог, номера квартир не были подписаны. Бросив взгляд на двери, он обалдел, квартиры назывались “1”, “2” и “3”. Это на последнем -то этаже!

“Начинать всегда следует с начала, особенно если не знаешь, с чего начать” – сказал он себе и вдавил кнопку звонка квартиры номер “1”. За дверью раздалось хрипение и шипение явно электронного происхождения. Он заранее нацепил улыбку и замер в ожидании. Ничего не происходило. Позвонив ещё раз, и не дождавшись, он повторил операцию на двух оставшихся звонках. Звонок квартиры ”3” вообще отказался говорить. Или же отзывался на столь хитрое нажатие, что дилетанту не под силу. Пришлось постучать. Постучал. Постучал сильнее. Затем пнул ногой и дверь открылась, явив взору овальное зеркало на голой стене и часы с кукушкой. Он застыл на пороге, не отрываясь глядя на часы. Казалось, вместе с ним застыл воздух, и звук, не достигнувший ушей, повис в пространстве. Дверцы открылись, появилась кукушка, прокричала два раза, и маятник дёрнулся.

Взад – вперёд, взад – вперёд, взад – вперёд…

Неумолимо и точно, и главное бесповоротно, миг – забвение, миг – пустота. Стук сердца, всплеск кардиограммы, и снова забвение, и снова пустота. И отражение в зеркале не есть истина, всего лишь её модель. А мгновение – не мерило времени, и не сотые его доли, и если есть атом времени, то это и есть –настоящее.

Миг – забвение, миг – пустота.

Взад – вперёд, взад – вперёд, взад – вперёд…

Он стоял и смотрел на свои зрачки, а в зрачках затаился страх, и они оба это видели. Качался маятник. Ноги начали движение назад, а глаза не отрываясь вклеились в зрачки угрюмого отражения. Он отступал, пока не упёрся ладонями в холодный бетон стен. Пот горячей струйкой потёк по спине. Взмокли волосы, зажгло глаза. Рукою он вытер себе лоб. Холодная ладонь его отрезвила.

Утерев лицо, он глянул выше. Часы ожившим маятником отмеряли что-то. Что-то, только не время.

Он сидел посреди комнаты на единственном стуле, подперев голову руками и наблюдая, как капают капли с потолка в мисочку.

Кап… Кап… Кап…

Как раз из того места, где должна быть люстра.

А на стенах обои, бесцветные какие-то, тусклые. Бетонный пол и белёный потолок. Окно. Напротив. Сквозь его стёкла косо ложилось солнце на пол. Он заметил, что на потолке, в самом дальнем углу, копотью было выведено слово ИСТИНА. Он даже не придал этому значения. Он смотрел, как падает в мисочку вода с потолка. Это завораживало, подчиняло.

Это часы.

Это маятник.

Там жизнь. Там Они и Она, там будет весна. Всё это будет там.

А здесь будет капать вода с потолка, в мисочку.

Всегда.

А вы? Знаете ответы на свои вопросы? 

Капает вода, кап… Кап… Кап… И более ничего, тишина, только звук упавшей капли, и опять ничего.

Миг – забвение, миг – пустота.

Ощущение пустоты и внутри, и снаружи тебя. Медленное как патока, как эти капли, срывающиеся с потолка.

“А есть ли время?” – подумалось ему, – “где оно, если его нельзя ощутить?”. Мысли появлялись в голове неохотно, но всё настырней, как эти капли с потолка. Здесь нет оттенков тональности, здесь есть только одна  частота.

“Мы чувствуем, мы знаем, что оно есть. Мы ощущаем то, что под этим словом подразумевается. Но слово это придумали мы. Мы придумали все слова. Ориентируясь на созвучие звуков. Звуков, способных рождаться в нашей носоглотке. А потом отталкиваемся от них и летим фантазией дальше в этом четвёртом измерении. А где оно?” – он обвёл глазами комнату. “И вверх, и вниз, и вбок я знаю, я это вижу. Три оси с делениями и представлять не надо, более того, они  настолько на виду, как этот  угол, например, что сбивает мысль с пути истинного, и движется она по той же канаве, что уже проложили в этой плоскости мышления привычные образы. А где же четвёртое измерение?”

Навязчивое падение капель всё глубже проникало в сознание, и, казалось, что и сердце, и дыхание теперь работают с той же ритмичностью, и в той же тональности.

“Если бы старец завтра стал юношей, а послезавтра стал бы ещё более старым, родилось понятие бы времени?  Если б дерево не росло бесповоротно встарь, а камень становился то песком, то монолитом, родилось понятие бы времени? И где бы были эти “завтра”, “послезавтра”, не будь так постепенно чередующихся в мире смены дня и ночи?

Вот так вначале родилось само направление времени – встарь, затем явилось осознанье ритма. Так получилось, что всё в мире имеет свой ритм, и это дало свой пульс звучанию понятия времени, а также магию, и непонятный смысл. И поклонение мифическому Янусу, который в стороне от всех других богов, и всех могущественнее. А там пошли и символы, и образы, что и закрепило время в аксиоме, и уж затем настала главная эпоха – циферблата. И этот символ оказался самым гениальным.

И если б не было сравнений “более” или “менее”, где б было это время? А ритм, ведь он присущ не времени, а нам, сердцебиенье, пульс и биотоки. Он нужен нам. А смена дня и ночи не может быть иной, какой тогда бы стала наша Вселенная без тех космических законов, вращающих тела вокруг светила. Небесная механика, не боле. Причём тут время? Время, как самостоятельная сила Вселенной? А причём тут ритм во времени?

Так может быть и нет никакого времени? Нет этой составляющей Вселенной? Может, это просто выдуманная единица, единожды придуманная для упрощения жизни, и ставшая самостоятельным джином, вылетевшим из бутылки нашего сознания когда-то давным-давно? И есть на самом деле только этот набор заманчивых образов, дающих неискоренимое, с молоком всосанное, ощущение реальности времени, настолько же конкретное, как камень на дороге, или, тем паче, свалившийся на голову? В конце концов, ведь время, в том виде, каким мы его  ощущаем, придумали мы же. Набор отрезков циферблата, как равные доли суток. Закончился цикл – закончились сутки. Сутки – тоже цикл. И чувство времени  – не мистическая способность улавливать якобы реально существующие импульсы времени, а умение считать про себя эти отрезки не задумываясь. А в сутки происходит много всего, и нужно разделить их, чтобы мерить действия свои не в сутках, а в долях суток. Почти все действия не больше суток, это первое. Второе, всякое действие, это куча действий малых, то есть, каждое действие можно расчленить на составляющие его действия. Вот и получается, что время мы воспринимаем как секунды, а циферблат – его воплощением. Но где же здесь ВРЕМЯ? Та река, текущая из будущего через настоящее в прошлое? Но зато сколько глубокого и мистического! И всего лишь секундная стрелка. И есть всего лишь старость. И всё движение времени – это движение от возникновения через непрерывное старение к смерти. Движение времени – старение. Старение всего. Всё старится, живое, не живое, всё! Живой организм окисляется – это и есть старение. Растение, букашка, человек, органика, живая или мёртвая. Камень разрушается от воздействия внешних факторов, а вовсе не от времени, как самостоятельной единицы, и это тоже старение. Время мира – его старость. Старость естественна для этого мира, она должна быть. Это и есть изменение, это и есть движение. Движение, одинаковое для всех, и ведёт оно к единственному для всех концу, когда существование заканчивается. И это даёт одну на всех, единственную, природу времени. И это даёт единое ощущение времени” – захотелось покурить.

Рука машинально поползла в карман. Пусто. Вспомнил, что свою пачку сигарет он докурил уже давным-давно, и довольствовался всё это время своими и, наверное, чужими пыриками. Желание покурить и невозможность этого вывели его из состояния философского транса. Капли продолжали падать в мисочку с той же монотонностью и беспросветной тупостью. Он пошарил глазами по углам в поисках какого-нибудь окурка. Не обнаружив ничего, он вздохнул и поднялся со стула.

Выйдя из комнаты, он увидел у двери желанный окурок. Подошёл, нагнулся за ним, а когда начал разгибаться, обнаружил ещё одно зеркало, прибитое к двери, напротив другого, висящего на стене. Оно было в точно такой же овальной металлической раме, как и то, первое, что он заметил при входе. Он выпрямился и увидел бесконечное множество себя и такое же бесконечное множество одинаково качающихся маятников. Бесконечное Я прикурило и вышло в коридор.

В бесконечной галерее отражений, где-то в самом конце, почти невидимый, он только-только прикурил.

Он стоял перед дверью квартиры номер “2” и думал, звонить или не звонить. Воспитание и страх боролись со здоровой логикой. Естественно, победила логика, и капля наглости.

Бесшумно открылась дверь, и он увидел висящее напротив него зеркало в овальной металлической рамочке. Он отражался в нём, небритый, с уставшими глазами, с сигаретой в зубах. Над зеркалом висели часы, и маятник уже качался.

Он прошёл немного внутрь и закрыл за собой дверь. Оглянулся. На двери висело точно такое же, как и напротив, зеркало. В такой же металлической овальной рамочке. Но окурка  под ногами не валялось. Качался маятник. Тогда он прошёл в комнату.

А в комнате стоял старый и обшарпанный диван. А рядом с ним ящик пива. “Ни фига себе!” – присвистнул он. На диване валялась пачка сигарет и спички. “Малина какая-то “, – подумалось ему, – “А, ладно, придёт кто – разберёмся“. И с этими мыслями он вскрыл одну из бутылок о спинку дивана.

Отхлёбывая из бутылки, он направился в кухню, по пути отсалютовав своим бесчисленным отражениям свободной рукой. Они ответили ему тем же. А на кухне стоял холодильник. “Вот он то и вертел счётчик“, – отметил он про себя. Шкаф на стене, раковина, кухонный стол, с весьма изрезанной поверхностью. А ещё газовая плита, а на ней чайник. А на столе стоял стакан с недопитым холодным чаем. И единственный табурет.

“Нет, не малина” – подумал он, – “маловато  для малины. Какой-нибудь кореш тут волынит иногда, и, по-видимому, не слишком часто “.

Где-то в конце бесконечного коридора он только-только поднимал руку в приветствии.

В холодильнике обнаружилась селёдка. Это первое, что бросилось в глаза. Затем, он более внимательно обшарил глазами внутренности холодильника. Его желудок пел весёлые песни и торопил с выводами. Казалось, холодильник набит какими-то газетными свёртками, промасленными пакетами, грязными мешочками, и в них, наверное, хранилось что-нибудь съедобное. Это хорошо. Там даже стояла початая бутылка водки. Что тоже было неплохо. Он извлёк тарелку, на которой возлежала селёдка, и поставил её на стол, затем добавил туда же лук и помидоры. На столе появилась бутылка. В шкафу, среди вороха свёртков, он нашёл картошку и кастрюлю. Желудок начал петь гимны.

Через некоторое время картошка сварилась, и, прямо так, в мундире, отправилась в центр стола. В одном из пакетов обнаружился хлеб, и тогда он ровными, ноздреватыми ломтиками лёг рядом с картошкой. В том же шкафу нашлась и рюмка. “Пить одному не хорошо” – подумал он.

– Выпьем за то, чтобы не пить одному, – сказал он в пространство, и хлопнул первую. При поступательном движении глаз по кругу обратно к столу, его взгляд упёрся в нацарапанную на нём аббревиатуру ВАСЯ, расшифровывать её он не стал, решив, что так зовут кореша.

–  За Васю! – сказал он и хлопнул вторую.

Издав удовлетворение, он накинулся на еду. Подзакусив и подобрев, он снова потянулся к бутылке, но по пути его глаз снова зацепился за “Васю”. Размышляя об этом Васе, он неожиданно вспомнил о надписи на потолке в первой квартире. Там было написано “ИСТИНА“.

–  Истина, – проворчал он, наливая себе полную рюмку, – Ну, пусть будет истина! – и хлопнул третью, закусив её неторопливо картошкой и селёдкою.

“Истина, истина“ – ворчал он про себя, потому что рот был занят.

“Вечное движение к Истине.

Вечное стремление познать Истину.

Вечная вера в то, что она существует.

А что есть Истина, и что есть Вера в Истину? “

Он потянулся за лучком.

“Вера в Истину… сие предполагает то, что есть Абсолютная Правда, и, как следствие, постулат, что человек, в совершенствовании своём, должен к ней стремиться.

Не родоначальник ли этой Веры Инстинкт Неправды – сомневайся во всём? То, что перед носом, совсем не то, что ты думаешь. Если что-то идёт как надо, то здесь что-то не так.”

Он налил себе ещё, выпил и прикурил. Сел вполоборота к раковине, и стряхнул туда пепел.

“Инстинкт борьбы. Ну конечно. Самая страшная битва – с самим собой. Если куришь, брось курить, почувствуй облегчение и свет, вместо того есть другое, что-то более светлое, взамен того кайфа есть кайф покруче, только сразу не достичь. Надо как-то через жопу ухитриться. Вообще, чем круче, тем тяжелее достаётся. А потому что есть в нас такая аксиома –  везде и всегда, бороться и побеждать. И победа – не главное, главное – борьба.”

–  За борьбу и победу! – хлоп, пошла, хорошо пошла, да селёдка кончилась.

“Мы – итог борьбы наших предков, наши потомки – результат нашей борьбы. Бороться и сомневаться, сомневаться и бороться. Чем больше извилин, тем больше сомнений, терзаний, томлений, и там разум борется с инстинктами, а полубезумная интуиция дубасит обоих кувалдой алогичных аксиом. Интуиция – это вообще какая-то бляднолицая старуха с горящими глазами, и спутанными седыми волосами, и хоть кол ей на голове чеши, а ей всё об стенку горох. О! Это образы пошли. Ужасно противная штука – образы, они могут и подсказать, и всё враз разрушить, вот зародилась на миг тонкая нить куда-то в нетуда, дикая, несусветная, но в тот же миг появившийся образ, кирпичом валится на эту паутинку, и вот уже “в не туда” не существует более, и никогда уже это пространство не откроется вновь, останется только память, что оно было, было! и горечь, что более нету и не будет. Но изъясняемся мы тоже образами.”

Он налил себе снова и произнёс:

–  Порочный круг прямо какой –то, – и уже про себя:

“Не выйти, не выпрыгнуть, а только вглубь стакана. И там, на дне, искать, шарить руками, слепо щупать вокруг себя пространство и нащупывать ещё нити, но как и вода, не стихия это для человека. И вот он, выброшенный наружу, но не за пределы, снова ведёт борьбу, сомневаясь во всём, и веря во всё, и снова сомневаясь в своей вере, и снова веря, туда – сюда, туда – сюда, и нет покоя. Можно научиться прикрываться руками, защищаться, можно отречься от Борьбы, и тогда наступает отдохновение, а?!” – он снова себе налил полную рюмку и, уже порядком пьяный посмотрел в тёмное окно, увидел своё отражение с поднятой рюмкой, и переспросил у себя в окне:

–  А?! Кто сказал, что не отдохновение, а полураспад?! – он выпил и с треском поставил рюмку на стол. – Кто-то сомневается?! И правильно! Отказ от Борьбы ещё не означает отказ Борьбы от тебя. Но не замечать болезнь можно. Не замечать и жить, научить тело что-то делать, автоматическое, что будет миновать мозг, и не замечать болезнь. И вот её нет. Но она ведь есть! А в этом где истина? Болезнь есть, или её нет? Хочешь, докажу, что она есть, а хочешь, что её нет? Я скажу – есть Истина! И тело содрогается в экстазе, что, мол, есть, конечно! А может её и нет?  Я сомневаюсь! Кто может запретить мне сомневаться! Что же, значит я живу? Значит, я существую? Не это ли имел ввиду великий Декарт?

Он сел на табурет, обхватил голову руками и застонал:

–  О, Декарт, великий создатель справедливости кинозала, что мне делать? Меня гложут мысли, как черви, и мозг мой забит чёрными разумными тараканами. Они ползают, шевелят усиками, наталкиваются друг на друга и ползут дальше, они не торопливы в темноте, но на свету они шустры, они его боятся, они разбегаются от него, прячутся в норки, извилинки, и от этого мозгу моему щёкотно и суетно. Я хочу света, они его не хотят, и они сильнее. Что же мне делать, о великий Декарт?!

Он взял бутылку за горлышко, вылил оставшееся себе в глотку, а затем со всего маху запустил бутылкой в окно. Стекло треснуло и звонко осыпалось снежными осколками. Он взял в руки недопитое пиво и поплёлся на диван, попутно отхлёбывая из горла. В комнате откупорил ещё одну бутылку, запрокинул в себя, выпил всё сразу, ни охнув, ни вздохнув. Прикурив, хотел пойти искать приключений дальше, но споткнулся о порог и растянулся на полу, пьяный, с зажжённой сигаретой в пальцах. Он так и уснул, а над ним стучал маятник. Без остановок и перекуров, олицетворяя собой вечное ВСЕГДА, как символ отсутствия надежды. Что может быть лучше, чем вечное ВСЕГДА? Я и не знаю, и он этого не знает, хоть и гложут его мозг чёрные разумные тараканы, и не узнает никогда, потому что человеку никогда не было свойственно ВСЕГДА, ему намного ближе НИКОГДА.

Дверной замок щёлкнул у него за спиной, но не было в карманах ключей. Он их выкинул, выкинул в окно. Выкинул, когда кончились сигареты и погас свет. Мучительно медленно двигаясь в сигаретном тумане, он вышел наружу и попал в коридор. Коридор, пустынный, как эхо в водопроводных трубах. Мерно качалась лампочка под потолком. Тусклая лампочка, слишком далёкая и слишком тусклая, чтобы иметь при себе мошкару. Стены, может быть крашеные, разве поймёшь, пол и потолок в паутине. Прямоугольность и перспективность, линейность и бескривость, уводящая в запредельность. Затхлость, и неподвижный воздух вперемешку с каплями пота на холодных стенах.

Из потолка в пол, из пола в потолок, как колья росли трубы, неизвестно где начинающиеся и уводящие неизвестно куда, по ним стекала вода и мерно капала на бетонный пол. Иногда в них, неизвестно где и как далеко отсюда, может за тысячи километров, а может в нескольких метрах, кто-то плакал и звал маму, кто-то бился железным воплем, наверное желая выбраться, но захлёбывался в блевотине, что иногда урчала в них.

Мерно, в такт лампочке, качалась паутина и покачивались стены. Из-под двери клубами полз горький никотиновый смог и стелился по полу. Разгребая руками нити зыбкой паутины он двинулся в путь.

И ему было трудно.

– Серёга, а мы пиво пьём!

– Ну и что?

– А пиво вкусное!

– Ну и слава богу.

– А от меня подруга сбежала.

– Ну и как ты?

– А пиво путное, и водка есть.

– А вас много?

– Васька, Сухарь, Иван Грозный с подругой и я.

– Сейчас я коньяк принесу.

– Да бог с ней, с этой сукой трахнутой!

– Да? Тогда я ещё и закуску прихвачу.

– Ну давай. Двигай!

Когда он позвонил, дверь открыл Иван Грозный. Его так называли за то, что у него были густые брови, сросшиеся на переносице галочкой. Где-то под носом у него красовалась грозная улыбка до ушей. Он икнул и добавил:

– Пр — р — роходи, дорогой!

В комнате грохотал  Пинк Флойд и Васютка, очевидно, пытался подобрать его на гитаре. Серёга поставил бутылку на стол.  Вася перестал играть, сфокусировал глаза на этикетке, затем начал двигать их к потолку, после этого внутрь себя, и когда у него это получилось, упал с кресла. Зато из туалета появился Сухарь, посмотрел на Васюткины ноги и грустно так сказал:

–  Всё течёт, всё изменяется…

– Точно, всё течёт, всё… одним конкурентом меньше, – выдала из своего угла Грозниха и подула на палец.

– Закуску на стол, – приказал бывший обладатель суки трахнутой.

– Я тебя люблю, Игорёк, – прошептал Серёга.

– Ясно, – вздохнул Игорёк, – закуску ты не припёр. Ты хоть сигареты принёс? А то у нас к нулю дело идёт.

– Только для избранных, сигареты “ Риск” называются.

– Потянут, так ведь и закуска на нуле.

– А чё ж так –то?

– Так ведь думали, ты принесёшь.

– И зря! Ну что ж, будем пить культурно, коньяк с водкой, под корочку чёрного.

Игорёк грустно взглянул на Серёгину челюсть.

– Я же сказал, на нуле закуска.

– Вода в кране есть?

– Ну, есть, кажется, а что?

– Вот тебе и закуска!

– Сволочь ты всё-таки, Серый!

Серёга довольный разулыбался:

– Будет, будет тебе закусь, не плачь, – и широким жестом он                вынул из карманов две банки консервов.

– Я люблю тебя, Серый, – прошептал бывший обладатель суки трахнутой.

Наутро ему сообщили, что он наставил рога Ивану Грозному, и что тот обиделся, и что ему пора на учёбу, то есть к восьми тридцати и даже напомнили, как лучше туда добраться, на что Серёга обрисовал в общих чертах направление, по которому должен пойти такой –то, и, что самое главное, конечную цель этого путешествия, и перевернулся на другой бок.

Когда он добрался до дверей, трубы изрыгнули что-то насмешливое. А за дверями оказался ещё один коридор. Та же самая прямоугольность и беспредельность, и где-то впереди должна быть кнопка лифта. Господи, какой холодный пол и тусклый свет! “И пошли они дальше”, и покоряли плитку за плиткой на ущербной кладке. Секунды, минуты, складывались в часы, в это тягучее, липкое время, убийственное, и вовсе не лечащее.

Он терпеть не мог труб, они играли марши и постоянно ржавели, они бессмысленно плакали и вели неизвестно куда, они опоясывали мир стальной хваткой, прутья этой железной клетки прошивали и этот коридор, насквозь, и прижимали его к земле, и в них что -то двигалось, что-то скрытное, в них бурлила какая-то своя тайная жизнь, омерзительная, как трупные черви под ногами в земле давно забытого кладбища. Внутри них полости, забитые до отказа злобой, которая сидит там до поры до времени и когда-нибудь вырвется на свободу, чтобы наполнить этот коридор гноем, блевотиной  и фекалиями, чтобы все в этой железной клетке захлебнулись ею. Он двигался вперёд, раздвигая лбом липкое время, но он не знал, что лифт не работает.

Хотя, это уже не существенно.

– Меня твоя морда убивает, Алексий! Чего стряслось?

Алексий поднял на Серёгу свои большие глаза и тихо – тихо прошептал:

– На гитару сел…

– Чего – чего?

– На гитару сел, понимаешь?

– Как сел?

– Понимаешь, взял, задумался, и не целясь устремил седалище к дивану, а там, понимаешь, гитара.

– Ну и?

– Пополам. Гитара-то не моя, мне её Боря дал подклеить.

– Мн-да, починил инструмент… Насколько я понимаю, взирая на сей струнный синтезатор, Боря очень расстроится. Очень-очень, понимаешь?

– Ты знаешь Борю?! – с изумлением и надеждой вопросил Алексий.

– Нет! – отрезал Серёга.

– Я так и думал, – мгновенно потух Алексий.

– Ну, пойдём.

– Куда?

– К Боре, знакомиться. Ведь это один из тех музыкантов, с которыми ты меня давным — давно собирался познакомить.

– Да?

– Да!

– Ну да… Так  есть.

– Ну вот и пойдём, самую скверную часть твоей истории я возьму на себя. Так что утри скупую слезу и пойдём.

Звонок у Бори напоминал подстреленную канарейку. Под троекратный хрип имитатора пернатых выполз Боря. Протягивая руку Алексию, его глаз споткнулся о сломанный гриф своей выстраданной, навороченной и дорогой гитары. Рука застыла в воздухе, зато начала двигаться вниз челюсть. В его горле начал зарождаться звук, похожий на вопль его пернатого звонка.

– Я Сергей Демидов, очень рад увидеть столь талантливого человека в момент рождения очередного шедевра, – выдохнул Серёга, – разрешите войти. – И нежно обхватив плечи гения легонько затолкал его обратно в квартиру, и вошёл сам. Следом, на цыпочках, пробрался Алексий.

– Привет, я Борисов, – выдохнул гений, прижатый к стене широкой и дружеской Серёгиной грудью.

– Я готов любить тебя в любое время дня и ночи, ты только не плачь, дорогой! – взорвалась широкая и дружеская Серёгина грудь.

– Он что, голубой?! – обратился Борисов к Алексию, яростно оттирая лоб.

– Нет, у него просто очень своеобразный юмор.

– Ну – ну, кстати, я Борисов.

– А я Демидов.

– Вот и опаньки.

– Точно.

Алексий осторожно положил инструмент на диван. Гитара предательски ойкнула. Боря перевёл взгляд на диван, и глаза его стали похожи на костыли в тумане.

– Да будет тебе, – вздохнул Серёга, возлагая ласковую длань на хрупкое плечо музыканта,– Пойдём, выпьем по чуть-чуть, и успокоится душа у тебя грешная.

– Но я не пью, – попытался взбрыкнуться музыкант.

– Я тоже, – широко улыбнулся Серёга.

Часа через два они распевали песни на кухне под столом, со свечкой. Романтика!

Он  устал. Сил тяготения действует даже здесь. Тяжко. Чёрт знает сколько времени назад он увидел что-то  впереди себя. Он так решил, не отдыхать, пока не доползёт. Дополз. Это оказалось мёртвым котёнком. Он осел у стены. Котёнок был очень маленьким и драным. А ещё он был очень – очень худым. Широко открытые глаза стеклянными зрачками вонзались в темень коридора.

Сдох. Он закрыл глаза. Вот котёнок умер и уничтожил мир. Просто всё. И мира нет. Страшно, что это навсегда. Зато и мира нет. Навсегда. Ничего нет. Сильные уничтожают мир день за днём, планомерно и методично, и чтобы видеть это, они живут. Слабые уничтожают мир сразу, мгновенно и навсегда, но не могут насладиться содеянным.

Но пусть мир погибнет, взорвётся, растворится, развеет прах его космический ветер – останутся трубы, гигантским скелетом сгоревшей плоти планеты, летящие по той же орбите вокруг звезды. Гигантский клубок леденящих своим безумным ржавением труб.

Он приложил ухо к толстой трубе, на которой кем-то было выведено слово – “труба”, и закрыл глаза. Мерно поскрипывал тухлый свет и методично потели стены, биясь каплями о независимый пол. Затхлая тишина, запределье помойных баков и оплеванных решёток. Он слушал уханье и бульканье самодовольной блевни. Прошло много времени, когда сквозь урчание недопереваренных желудков донёсся троекратный вопль подбитой канарейки, и кто-то там заплакал, плач прервался глухим стуком и возобновился вновь, затем вдруг яростный крик – Вероника!, перешедший в истеричное рыдание. Он узнал свой голос. Устало откинувшись к стене, усмехнулся. Теперь он вспомнил её имя.

Где-то впереди, в тухлом свете засраной мухами лампы, мелькнула тень царицы Тамары. Он услышал её ласковый голос с едва мерцающими ноткам ревности.

–Уйди, – прошептал он.

И она ушла, пока.

    Да, это будет всё сплошное Прости.

    Да, и это минор, и это Прощай. Это всё – сплошное Расставание Навсегда, и некуда скрыться, некуда спрятать голову, это Неизбежность, и поэтому пусть будет.

   Это – Вскрытие Раны немытым сапожным ножом.

   Это – когда больше НЕ ВЕРНЁТСЯ, и это то, что больше не вернётся. Никогда.

   Да, это всё – сплошное НИКОГДА. 

Серёга  пришёл  к нему вечером, промокший и угрюмый. Снаружи шёл дождь, и от этого в подъезде было сумрачно и по особенному тихо. За рамою окна размытый пейзаж, перемещаемый струями дождя. С волос стекала вода.

Он позвонил ещё раз. За дверью слышалась музыка, праздничный перезвон и нечленораздельный гул нескольких весёлых голосов. Смех.

Серёга начал злиться. Его попросили зайти сюда вечерком, и он пришёл, а ему не хотят открывать дверь. Это хамство. Он позвонил ещё раз и неслабо приложил колено к дверному косяку. По–видимому, до них дошло. Послышались приближающиеся шаги, и дверь с щелчком открылась. На пороге стоял Борисов, виновато обмахиваясь красными ушами.

– Я не понял, чё за фигня такая, стою здесь полчаса, долблюсь, если не так сказать, а ты водку тут пьянствуешь, морда?

– Так это, ну сам понимаешь… – полувопросительно и невнятно начал оправдываться Борисов.

– Нет, не понимаю, – огрызнулся Серёга, и по – обыкновению оттеснил Борисова вглубь прихожей, – если у вас праздник, то что тут делаю я?

– Да ты проходи, эта, не тушуйся, только табуретку с кухни прихвати, ну и давай, – Борисов на секунду замолк, затем проорал в комнату: – Ещё стопку достань!

– И побольше! – проорал в ту же сторону Серёга, – ну и приёмчики, – завздыхал он и послушно ушёл на кухню за табуреткой.

В комнате сидел народ. И не просто сидел, а сидел за столом, на котором находилась скатерть, придавленная сверху разнокалиберными тарелками, чашками, вилками, банками, бутылками и локтями. И глаза народа встретились в одной точке, и это точка находилась где –то в области Серёгиной переносицы.

– Упс! – только и сказал Серёга.

– Это – Демидов! – хлопнул ладонью о Серёгину грудь Борисов, – Сергей, – добавил он, немного подумав. Серёга решил всем улыбнуться.

–  Вот тот, который тебе улыбается – это Шура Киселёв.

– Угу! – “ очень приятно “ это означало, ладонь у Шуры оказалась тёплая и твёрдая. Это хорошо. Серёга улыбнулся ещё шире.

–  Эта задумчивая дама – Катя…

–  А я Славик! – поднял руку парень в белой рубашке и красным лицом.

–  Очччень приятно, – насколько мог мило улыбнулся Кате, а затем гаркнул в сторону Славика:

–  Здорово, Славик!

–  Вон тот угрюмый тип, это  – Серёга Копытин, да, твой тёзка, – между тем продолжал Борис. – А это Вероника…

Серёга встретился с ней глазами, и поплыл. Со стороны могло показаться, что он задумался. А он улыбался и смотрел в её тёмные глаза, тёмные – тёмные… Но это был миг, секундное забвение. Сергей очень хорошо владел собой, а потом, больше всего на свете он не любил выглядеть идиотом. Никто ничего не заметил. Он выпустил в глаза обычную насмешку и поцеловал протянутую ему ручку.

–  Ну ты это, завязывай, – Серёга почувствовал на плече руку. Обернувшись, он увидел Славика со стаканом в руке,

–  Пора, – вздохнул Славик и протянул Серёге ёмкость, – как заказывал, самую большую.

Сергей взял “ рюмочку “ двумя пальцами и так это нежно влил в себя всё до последней капли. Славик развёл руками. Серёга поставил стакан в Славкину ладонь.

–  Но больше так не наливать, – сказал он, – а то кайфу не будет.

–  Усёк! –  профессионально ответил Славик и отправил стакан подальше. Вместо этого из подальше припорхала вполне изящная рюмка.

–  Во! Это тема!  –  одобрил Сергей, – Ну, а где я буду сидеть?

Так он оказался рядом с ней. Весёлый, насмешливый, ироничный. Он не смотрел на неё, а то вдруг подумает, что чем-то  его заинтересовала. Ещё пора не пришла. Он покажет своё внимание попозже, а пока пусть она его поизучает. Ведь он новенький, они сейчас все его исподволь изучают, это неизбежно.

–  Ну, за вновь прибывших, что ли, – подал голос Шура Киселёв, Серёга, естественно, не возражал, и все дружно выпили. Руки коснулись вилок.

Потом они ещё выпили, закусили. К нему уже попривыкли, и вроде как держали за своего. Серёга слегка посмеивался в душе, он-то  считал себя ничьим.  Играла музыка.

– Серый, –  кто –то его окликнул.

–  А?! – невнимательно как –то отреагировал Серёга, ища глазами источник звука. Источником оказался Славик. Сергей его спросил взглядом, чего, мол, надо.

–  Курить пойдём?

Нравился ему чем –то Славик, этакий простой, не завихрённый излишним заумствованием чувак. С таким не придётся придумывать темы для разговора, и не надо пыжиться, в стремлении сделать из себя нечто другое, но более подобающее в данных обстоятельствах.

–  Пойдём.

Он сидел, обессиленный, у трубы с надписью “Труба” и вспоминал. Он вспомнил её лицо, он вспомнил каждую чёрточку её лица, оно выплыло из пелены тумана, в котором было все эти годы. Как он хотел его вспомнить раньше, а тут, без всяких усилий, всё получилось само собой.

Он сидел без движения, упираясь ладонями в пол и затылком в холодный бетон. А в голове его звучало музыка и смех, он вспомнил даже,  что это была за музыка, он вспомнил даже её смех. Её руки, и как он их в первый раз поцеловал. И как он пригласил её потанцевать, и как она улыбнулась в ответ.

Он улыбался. Бессмысленно всё это. Этот свет, этот пот, эти трубы. Эти лестницы, переходы, двери. Потолок. Он улыбался и покачивал головой. Он танцевал…

Он танцевал с ней,  смотрел в глаза. В танце это разрешается, это принято. Принято ещё в этом случае нести всяческую чушь. И Серёга что-то ей рассказывал, смешное и пустяковое. Он смотрел на неё, но чтоб в глазах она не обнаружила намёка ни на что, он улыбался. Надо, чтобы он понравился ей, и чтобы она первая ему это показала, иначе нельзя. Иначе можно стать слабым, и показать слабость, и, следовательно, стать уязвимым и смешным, и тогда может стать плохо. А это плохо. Поэтому Серёга играл. Привычную роль.

Они танцевали, медленно покачиваясь в полумраке комнаты, среди других людей, абсолютно его не интересующих, их руки лежали друг на друге, и они были близко. Словесная шелуха пролетала мимо. Они оба понимали необходимость этого, и поэтому не замечали. Главное, что рядом, и что здесь.

Серёге было важно разговорить её, понять, что её интересует, чтобы потом говорить о ней и заставить её рассказывать о себе, о своём. Но выглядело это безобидной чушью, предназначенной для танца, ведь мужчина должен развлекать свою даму.

Копытин встал из своего угла, и направился в прихожую.

Катя увидела, как он одевает куртку и крикнула:

– Серёжа, ты куда?

– Курить.

– А зачем воротник у куртки поднимаешь?

– А он у нас поэт, – ответил кто-то, – старается соответствовать образу.

– А знаешь, почему поэтов принято изображать ссутуленными и с поднятым высоким воротником? – спросил Серёга у Веры, наклонившись к самому её уху.

– Нет, – улыбнулась она.

– Представь, как ищет вдохновения поэт в прогулке по осеннему парку, или просто любит так гулять, потому что душа у него такая, романтичная. Руки за спиной, спина в задумчивости слегка ссутулена. Так ведь осень, ветер и дождь, непогода, в общем. Конечно же, у него поднят воротник. Отсюда и пошло, как поэт, так обязательно поднят воротник, и глаза такие задумчивые – задумчивые…

Она засмеялась и посмотрела на Копытина. Он  уловил её смеющийся взгляд и покраснел. Серёга же  улыбался, широко и невинно. Копытин резко вышел. Покурить.

Танец кончился. Сергей отвёл её к столу, сам присел на табуретку рядом. Они стали ближе, чуть-чуть, но всё же. Теперь Серёга имел полное моральное право быть чуточку внимательней к своей соседке, особенно после танца. Она ещё там, а значит, немножко с ним. Это надо использовать. Немедленно.

–  Тебе чего-нибудь положить? – спросил он, своей позой выражающий ещё неполное приземление, это значит, что встать ему вовсе не трудно.

–  Да, вон тот салат, если не трудно, – сказала она. Серёга подозрительно посмотрел на то, что там лежало, но промолчал, вдруг сама готовила. Вместо этого он широко улыбнулся:

– Нет! Конечно не трудно! – дальше уже к подоспевшему Копытину: –  Серёга, передай, пожалуйста, вон то, рядом с тобой стоит, с не знаю чем называется.

Копытин посмотрел на Серёгу так, что сразу захотелось дать ему в морду.

–  На! – подал он тарелку чуть ли не швырнув её через стол.

–  О! Спасибо!  –  как можно искренней отблагодарил Копытина Серёга.

–  Не обращай внимания, это у него случается порой.

–  Понимаю, возрастное, –  улыбнулся Серёга. В ответ Копытин дал затяжной очередью своих глубоко посаженных зрачков в сторону серёгиного тела так, что аура задымилась. А Серёга, меж тем, выкладывал содержимое блюда в тарелку.

–  Спасибо, –  сказала Вероника.

–  Серёжа, возьми, пожалуйста, обратно.

–  Гм – Хм…

–  Шура, поставь, где было, плиз.

Славик, между тем, разлил остатки в “мужские” рюмки.

–  Как, это всё?

–  Не переживай, в холодильнике ещё есть.

–  Ну, тогда, хлопнули, что ли?

Все хлопнули, крякнули, закусили.

– Боря, поиграй чего-нибудь? – томно прикрыв ресницы, попросила Катя.

–  Вон, Демидов играет, пусть и играет.

–  Ты играешь на гитаре?  –  спросила Вера.

–  Я много чего умею, –  сообщил Серёга набитым ртом. Он любил быть хамом.

–  Правда, сыграй, – попросила она.

–  Угху, щас, – Серёга дожевал, вытер руки и взял гитару.

–  Ну ладно, играю как умею, сапожником не обзывать, помидорами не бросаться, Копытин, это тебя касается, –  аура опять приятно задымилась. –  Чего бы такое исполнить, –  задумчиво почесал он глазами затылок, все вежливо перестали жевать. И Серёга решил исполнить нечто такое, что, по его разумению, здесь явно не понравится, что-то такое интеллигентно-матерное, в меру похабное, отутюженно громкое, и он резко ударил по струнам.

Все слушали. И Вера слушала. Серёга внутренне усмехался, но пел, и чувствовал, как их корёжит там изнутри, переворачивает, не нравится, ну извините, другого не поём-с, что попросили, вот и кушайте нас, вместе с говном кушайте, уж какие есть.

–  Я ещё могу! – сообщил он, когда закончил играть.

–  Спасибо, достаточно.

–  Копытин, я про тебя уже давно всё понял и вкусы твои просёк, так что я на тебя не в обиде.

–  А что, очень даже ничего.

–  Да? Ну, спасибо, честно говоря, не ожидал.

–  Испытываешь на выносливость?

–  Ну, можно и так сказать.

– Не, нормально, только, может, не привычно, мы здесь несколько иные песни поём, а так всё очень хорошо.

–  Ну, хорошо, если хорошо, – Серёга был серьёзно озадачен, но если льстят, то очень круто. И ему не захотелось быть хамом, хотелось стать немножко собой, приподнять маску вечной насмешливости и цинизма.

Он взял гитару в руки и ненадолго задумался, он не знал чего играть, но сыграть хотелось, и тогда он начал играть. Просто так, не понятно что, но играл не спеша и как-то очень вдумчиво. Он играл и сам понимал, насколько хорошо у него это получается. Он ни на кого не смотрел, потому что играл для себя. Звучала гитара, изливая на это пространство тайники серёгиной души.

Прошло какое-то время, прежде чем он почувствовал, что открыт, и что незачем это всё, и что он не один, а в окружении совершенно чужих людей. Не переставая играть, он поднял голову и оглядел их лица. Лица другие, может быть тоже свои, собственные. ”Надо это дело кончать“ – подумалось ему, и ниспадая переходом с ещё дрожащей струны ввернул в ткань своего музыкального рисунка какой-то рок-н-рольный заходик. На чём и закончил. Гитара утихла, но Серёга продолжил этот рок-н-рольчик на губах, вводя себя в привычное хамское состояние.

–  Ну чё, Славик, курить пойдём?

–  Так ну!

–  Шурик, будешь?

–  Ну можно, в принципе…

– Тогда пойдём. Копытин, будь добёр, достань ещё бутылочку, ладно?

Вслед удаляющейся серёгиной спине полетела вся оставшаяся обойма сетчатки. Перед тем, как скрыться за дверью, Серёга почесал спину. Язык показывать, уже не тот возраст.

На улице всё тот же дождь. Они сидели в подъезде на подоконнике и курили. А дождь, ведь это очень хорошо, когда не здесь, а там. Он создаёт там именно такой шум, какой рождает здесь ощущение уюта и какого-то внутреннего, глубинного, как лёгкая спазма, удовольствия.

–  Где так круто играть научился? –  спросил Шурик.

– Да, понимаешь, у всех гитары, и у меня гитара, и пошло – поехало…

– Ясно, школа жизни, – Серёге почудились как будто  презрительные нотки.

–  Ну да, в общем-то, дворовые институты. Выйдешь бывало во двор, глянешь на село, ну а там, вроде как, девки гуляют, соответственно, и мне весело. Вот так, полегоньку, по чуть –чуть. А ты играешь?

–  Мы тут все играем, аж надоело.

–  И Вера играет?

–  А чё тебе Вера?

–  Сидим ведь рядом…

–  Пепел стряхни… Играет, и Катя играет.

–  Да ну?

–  Да ну! Это на тот случай, если вдруг к ней пересядешь.

–  Понятное дело! Славик, чё молчишь?

–  Слушаю, дело-то серьёзное, ума требует.

–  Ну, ума тебе не занимать!

– А как же ты думал, он у нас на филфаке учится, –  вставил Шурик.

–  А я о чём?! – гордо сказал Серёга.

– А вот что я подумал! –  оживился Славик, – А что если нам взять бутылку и на кухню податься, там и покурим, ежели дверь плотно закроем.

–  Неплохая  мысль, –  среагировал Серёга. В душе-то он считал, что мысль эта просто отличная, она уже приходила ему в голову, но навязывать её хозяевам он не решился, к такому хамству его организм не был приспособлен.

–  Вот и опаньки, как говорит наш друг Борисов, – подытожил Шурик, – завязывай, пошли.

Придя вовнутрь, Славик с мрачным видом забрал бутылку со стола и, ни слова не говоря, повернулся и пошёл.

–  Слава, ты куда? – спросила Катя.

– Пить, с товарищами по партии, – сказал Слава и для важности поднял палец.

–  А мы?

–  А вы всё равно торт собирались кушать.

–  А вы?

–  А мы хотим водку пить.

–  Так вы ведь будете совсем пьяненькие!

–  Ну что поделать, приходится идти на какие-то жертвы! Кстати, гитару мы тоже забираем.

–  Не – ет, Славочка, нам Боря с Серёжей поиграть обещали.

–  Хватит вам одной гитары.

–  Фу! Какой ты Слава не хороший!

–  Уж какой есть, Да вы приходите к нам. Водкой угостим.

–  Посмотрим-посмотрим…

–  Ну смотрите-смотрите, а мы пойдём.

На кухне уже сидели Шура и три стопки. Ждут.

–  Ждём –с.

–  Гитару не хотели давать.

–  Я в курсе.

–  На, разливай. Серёга, возьми там огурцов.

Сладостно звучит, не правда ли? На кухне, с путными чуваками, с бутылкой водки, с гитарой, с сигаретами. Прелесть. И они наслаждались базаром, выпивкой и сигаретами. Оттягивались. На кухне витал дым, голубоватыми нитями кружа вокруг лампочки, а на столе стояла бутылка, а на газете лежала картошка, и солёные огурчики, а чуть поодаль банка с помидорами. Какой там был рассол! А ещё чёрный хлеб, уже нарезанный, мягкий-мягкий, и вкусный. А главное – базар! Это вообще, самое главное. Ох уж и поговорят, если собрались три неглупых кореша. И поиграют, и попоют, и не сладостные романсики, а именно такое, интеллигентно – матерное, слегка похабное, но зато какое –то удивительно к месту, ко времени, в тему.

Да, так они и пили. Пили – пили, пока Славик не сказал, что ему пора, и ушёл в туалет.

–  Не надо было его туда одного отпускать, – мрачно сказал Шурик.

–  А что, не снайпер? – поинтересовался Серёга.

– Да не, он там аккуратно поблюёт и уснёт, а дверь закрытой оставит, изнутри.

–  Да, тяжёлый случай.

–  Это не случай, это закономерность.

–  Тогда ещё более тяжко. О! Гляди –  пошёл, спать наверное, а ты беспокоился.

–  Повезло. Да ты, ладно, разливай, и с глаз её долой.

На кухне появилась Вера.

–  О, Верунчик, а ты что здесь делаешь?

– Да они там все спать легли, а мне чего –то не хочется, вот и пришла на вас посмотреть.

–  З — замечательно, пить будешь?

–  Не — ет, я водку не пью.

– Не скажу, что зря, – подал голос Серёга, – но наши кондиции несколько отличаются, правда Шурик? Эй, Шу — урик?

–  Всё нормально, я на пороге. Давай жахнем!

Последние капли уместились в желудке с трудом, бутылка пошла под стол.

–  Это, действительно, всё.

–  Ну, на всё и суда всё, или как там, эт — та, говорится, ну ясно, короче. Я пойду, пожалуй, вздремну, а вы здесь остаётесь? Да? Ну ладно. Вера, он чёй-то тобой антересовался, смотри, не пей с ним…

–  Так ведь выпили всё, Шура.

–  Да? Ну это я так, –  грустно сказал Шура. – Я пошёл, в обчем.

–  Давай, к рассвету не жди. Приятных сновидений.

– Всё понял, –  и этакой не слабой походкой Шурик обнаружил двери.

–  Вот и мы с тобой, два бойца, остались. Хочешь помидорку?

–  Не — ет, я уже торта поела.

–  А ничего не осталось, да? – сокрушённо спросил Серёга.

–  Вам оставили немножко.

Немного подумав Серёга сказал:

–  Нет, торта мне есть нельзя, может вырвать.

Нависла пауза. Вера смотрела на него, долго, а потом медленно произнесла:

–  Ведь ты не такой грубый, каким хочешь казаться. Зачем ты?

–  Зачем я грубый?

–  Да, зачем ты хочешь казаться хуже, чем ты есть на самом деле?

Серёга улыбнулся и надолго замолчал.

Зачем? Хм. А бис его знает. Так проще… да, так проще. И вообще. Эта девочка его чем-то задела, затронула, зацепила какой-то тот самый главный нерв, что даже и не знаю, что не хотелось бы вот так встретиться однажды, и больше не увидеть.

–  Ты вина выпить не хочешь? –  неожиданно спросил Серёга.

–  Так ведь вы выпили всё вроде?

–  Ну, это они выпили. Так ты будешь?

–  Неудобно как –то…

–  А! Брось. Я же это не спаивать тебя решил, а для разговора, за бутылкой он легче как-то идёт. Так как?

–  Ну — у, если для разговора, то можно.

Серёга порылся у себя в сумке и достал 0,7 портвейна.

–  Неплохо, да? –  стрельнул он глазами в сторону Веры.

–  Да, впечатляет, но я никогда не пила портвейна.

Серёга видел, что она смущена, и что, скорее всего, это смущение идёт от сознания того, что она сидит на кухне с каким-то полузнакомым парнем, и, более того, собирается пить с ним портвейн. Наверное, он ей нравится, этот нетрезвый тип, иначе бы не осталась. Это хорошо. Показать смущение в этом случае означает показать слабость. Истинное смущение демонстрирует слабость человека по сравнению с тем, кто напротив. Однако, смущение может служить оружием в руках хитрого противника, поэтому надо быть осторожнее.

– О! Портвейн вещь хорошая, тебе понравится, –  Серёга продолжал быть хамом. Он разлил по двум стаканам и поднял свой. –  За знакомство! – и отпил немного.

За окном шёл дождь и качались освещённые фонарём кроны деревьев. Было поздно. За окном – ночь. Тишина. Успокоились килограммы праздника. Все спят. Никого. И ветер тоже спит. Это ночь пришла и принесла с собой то ленивое время, когда кровь бежит по венам солидно и неторопливо, когда дыхание становится ровным и ненарушаемым. Счастье тем, кто не спит! Кто сидит сейчас на кухне и впитывает в себя то необычайное состояние доверия и симпатии друг к другу. Они ощущают себя единственными людьми на земле, в мире. Да и мир этот сузился до размеров кухни, и лампочка под потолком освещает этот мир. Всё остальное во тьме, не существует, исчезло и они делят этот мир поровну, согревая его своим чувством неизбежно возникающей симпатии, потому что иначе нельзя, иначе этот мир не позволит им выжить, тогда погаснет лампочка, и он увязнет во тьме, исчезнет, перестанет существовать, умрёт. Они так хрупки, эти миры кухонь!

–  Я покурю? –  спросил Серёга.

–  Конечно.

Серёга прикурил и присел на подоконник, поближе к форточке.

–  Вера?

–  Да?

–  Говорят, ты на гитаре играешь?

–  Играю, немножко.

–  Сыграй?

–  Да ну, все спят.

–  И спой?

Вера нерешительно улыбнулась и взяла гитару за гриф. Видя её колебание, Серёга состроил плачевную гримаску:

–  Ну пожалуйста!

Вера уложила гитару на колени и осторожно сложила пальцы в аккорд. Она пела тихим хорошим голосом, и Серёга ёжился от удовольствия. Ему действительно нравилось и как она сидит, и как она поёт, и как она одета. Он чувствовал доверие к ней, и никак не мог скинуть с себя опасное чувство любования ею. Когда она закончила играть, ему совсем не понадобилось актёрского мастерство, чтобы сказать:

–  Ты здорово играешь!

–  Спасибо.

–  Нет, ты не поняла, ты просто прекрасно играешь, а глаза твои пели вместе с тобой, они излучали именно то состояние, которое звучало в музыке и в слове!

–  Ещё раз спасибо.

Серёга опять увидел её смущение.

–  Нет – нет, ты не смущайся, это действительно правда!  –  загнал её в ещё большую краску Серёга. На его лице было написано восхищение, которое казалось искренним. Да так оно и было наверное. Серёга был неплохим актёром, да к тому же, в этом случае, ему совершенно не пришлось напрягаться. Он говорил правду. Вообще, хорошее он говорил человеку редко, и только когда это ему было нужно, либо просто невыносимо хотелось сказать. Здесь же смешалось и то, и другое.

–  Сыграй ты.

–  Нет. Я и пою громче, и не так хорошо, как ты, так зачем же осквернять эти стены, вкусившие прелесть твоей музыки, моим бездарным аккордом, –  и как бы ставя точку на этом вопросе, он выбросил окурок в форточку и взял в руки стакан, приглашая её сделать то же самое:

–  За способности и таланты, которые скрыты под нашими комплексами, –  сказал он, и, осушив стакан, с хрустом поставил его на стол. –  Вот так!

–  Комплексы, ведь это не так и плохо?

–  Смотря какие, хотя, в любом случае, они есть, и никуда от них не деться.

–  Например, ты стесняешься попеть мне.

–  Да я не стесняюсь, – начал было Серёга, да понял вдруг, что  оправдываться, –  я просто боюсь, –  уже лучше, – я очень боюсь показаться тебе бездарной серой личностью, оскверняющей твой глаз и слух, и вообще… Мне есть за что бояться!

Молодец, Серёга! Вывернулся, сказал небольшой комплимент и признался о своём небезразличии к ней, и это правильно, в самое время, пора бы уж. Серёга изобразил небольшое смущение, давая ей возможность быть более смелой.

–  Ты хороший человек! –  вдруг сказала она.

“Ни фига себе!”  –  подумал Серёга и совершенно неуправляемо задрал брови. И это было его смущение, то самое, искреннее, что делает беззащитным и слабым. Слава богу, что она не нападает. Он ей нравится, поэтому она слаба, поэтому не нападает. Но она тоже ему нравится, что делает его более эмоциональным, чем нужно. Это быстро прошло. Спасаясь, он снова завернулся в куколку небольшого хамства:

–  Будешь? –  спросил он указывая на бутылку.

–  Нет, у меня ещё есть.

–  А я буду, – сказал он и налил себе ещё. –  Ну, будем. –  И он выпил половину содержимого стакана.

–  Почему хороший-то?

–  Если в человеке есть что-то хорошее, значит он весь хороший.

Звучит уже несколько обидно. Серёга про себя слегка поморщился. Подобные девизы его мало вдохновляли. Вообще, сие утверждение следует копнуть поглубже.

–  А если я сейчас сделаю что-нибудь плохое, например, зажгу сигарету и буду дышать дымом тебе в лицо?

–  Но ведь ты этого не сделаешь?!

“Проклятая женская логика!”

–  А вообще-то, ты знаешь, что такое  хорошо?

–  Я не знаю. Но ведь каждый знает, что вот это “хорошо”, а этого делать не стоит.

–  Неужели каждый?! А вот, допустим, кушать людей?

–  Для нас это – плохо, для тех, кто кушает – хорошо. Это у них там мораль такая.

–  То есть всё дело в отношении к этому у них, у нас, у тех, у других?

–  Да, в общем-то, сие дело вкуса.

–  Весомо, но дело не совсем в этом. Что если кто-то среди нас тайно занимается людоедством? Неужели он тоже не заслуживает осуждения, неужели он тоже хороший?

–  Он больной человек, и его нужно лечить. То, что он делает – плохо, но, между тем, почему он не может быть хорошим во всех других отношениях? Вся его беда в том, что он считает нормой то, что мы таковой не считаем. Она не приемлема нами, смотря с последствий нашего воспитания, а нас воспитало общество. И мы усвоили его мораль, его нормы, и должны жить по его законам. Уход в сторону – преступление, а всякое преступление – плохо, но это тоже воспитание общества.

И где-то это хорошо. На Новой Зеландии, например.

–  Вопрос о Гитлере отпал, –  пробормотал Серёга. –  Война, это доблесть и слава, а где –то заболевание, которое следует лечить. Но вот лечить против воли – это хорошо? А может человек не хочет лечиться, тогда как? Ведь это нарушение норм общества, потому что нарушает свободу личности. Тогда это – плохо?

–  Для такого человека, конечно, плохо. Но поступая так, что требуется лечение, и думая, что это –  хорошо, он, с нашей точки зрения, поступает плохо. Тогда для общества и для нас хорошо, чтобы он больше так не поступал.

–  Однако, ты говоришь, что это плохо, а, следовательно, считаешь его плохим?

–  Нельзя осуждать человека. Это не его вина. Он болен. И я не могу назвать его плохим, хотя поступает он, с моей точки зрения, плохо. То есть, я могу назвать поступок плохим, но это ещё не означает, что человек весь плох.

–  Ты не верующая?

–  Сочувствующая.

–  Неужели мир не делал тебе больно?

–  Делал, конечно, кто от этого застрахован? Но ведь я тоже могу поступать плохо, так что же, я плохая?

–  Нет – нет, хорошая!

–  А ведь ты меня совсем не знаешь!

–  И ты меня тоже.

–  Мы, наверное, по-разному смотрим на мир, Серёжа, ты видишь чёрное в нём, я – белое.

– И ты стремишься оправдать человека, исходя из того, что его окружает и как его воспитали? И всякие его действия можно  оправдать, основываясь на нормы того или иного общества, или даже самого человека? Так?

–  Ну, попытаться можно.

–  А если действия человека не вписываются ни в какие рамки, ни в какие нормы, когда их просто нет, тогда как?

–  Как так? Такого не может быть!

–  Может, может! Вот что такое культура, цивилизация – это сияющая оболочка, скрывающая в человеке животное. Человек – это мозг примата, окружённый светлой, перламутровой оболочкой.

В естественной жизни побеждает сильнейший, более приспособившийся. А в обществе естественного отбора нет. Вместо него – отбор социальный, более приспособившихся к жизни в обществе. Происходит отбор норм и правил, которые призваны делать общество лучше. А общество стремится стать лучше. Это и есть тот слой перламутра, окружающий мозг примата. Но это только налёт, наплыв, нечто непостоянное, – Серёга находился в состоянии заноса, такое с ним случалось нечасто, не перед кем было. –  Как так может быть, ты спросила. А вот представь себе ситуацию, двое в лодке, а вокруг беспредельный океан. Обилие воды, которую нельзя пить, сводит с ума. Солнце вытапливает из тела жизнь. И вот уже эти двое кидают друг на друга кровавые взгляды. Налёт культуры, морали улетучивается, и остаётся зверь, который хочет жить. Наконец, более сильный однажды убивает своего более слабого спутника и съедает его. Страшно? Страшно. Ужасно съесть человека! Но ведь он не больной, не сумасшедший. Ты ставишь себя на место другого человека, которого хочешь оправдать? Поставь себя на место одного из этих двоих в лодке. Не возникает ли мысли: зачем погибать двоим, когда один может выжить? Ведь всё равно погибнет, рано или поздно, так лучше я его съем. Я сильнее, а он слабее. Зачем ему жизнь? Лучше я её возьму у него, ведь сделать в этой жизни я смогу больше, чем он, я энергичнее, настойчивей, моложе, у меня столько мыслей и планов. Я слабну, я скоро умру, солнце и океан сводят меня с ума, нет, мне обязательно нужно жить! Меня ждут на берегу, а этого дохляка кто может ждать? Он же говорил, что нет у него никого. Никто его не ждёт. Никому он не нужен. Да он ведь всё равно умрёт, и я умру. А так кто-то будет счастлив.  Либо мы вместе умрём, либо умрёт только один из нас. А он похоже уже что-то замышляет. Пусть он умрёт и отдаст жизнь мне, как это благородно, по – божески! Он не даст мне умереть! Да и не очень-то благородно! Ведь жизнь из него уходит, а он не хочет поделиться тем, что уже ему не принадлежит! Так я помогу ему… Культура, мораль сползает, как старая краска со стены. Представь себя там. Со всей силой разума представь! И, может быть, покачнутся твои моральные устои. Он – абсолютно нормальный человек, воспитанный как ты или я, а вот обстоятельства… И ведь он понимает, что поступает плохо. Но поступает. И убеждает себя, что поступил хорошо. В этих обстоятельствах.

–  Я. Я не знаю…

–  Есть ли оправдание ему?

–  Обстоятельства…

–  Но он мог бы  умереть, и не делать этого, в тех же обстоятельствах! Хороший ли он человек?

–  Я не знаю!

–  А я знаю! Плохой он человек, гнусный он человек, и нет ему прощения!

Вера чуть не плакала. Серёга остановился, перевёл дух и прикурил сигарету.

–  Пойми меня правильно, я не собираюсь утверждать здесь Абсолютное Зло. И что человек в основе своей гнусный примат. Но история даёт такие примеры, в сравнении с которыми мой пример, так, мелочь. Вспомни голод на Украине, Поволжье. Образованные, культурные в прошлом люди выкапывали трупы, чтобы покушать. Матери ели своих детей, ведь всё равно не выживут!

–  Нет, свыкнуться с мыслью о жестокости общества, которое лепит из Человека подобие человека, я не могу. Каждого из нас можно назвать просто приспособленцем в жизни. Редко встречаются, если вообще бывают, люди без маски. Мы не можем жить не защищаясь от мира и даже от людей, живущих в нём. Эти двое, то, чего они хотели от жизни, их вряд ли теперь волнует, только бы жить, какая разница – как, но тот, сильнейший, сможет ли он спокойно смотреть в глаза людям после того, что он совершил, ведь лишить человека жизни может лишь Бог, мы не в праве решать это за кого-то.

– Бог –  бог, – проворчал Серёга, – какая –то эфимерная субстанция служащая либо орудием, либо оградой. Бог – это слово, но не понимание, а интуитивное желание видеть что-то свыше, над головой своей, отца родного, хранителя судеб, чтоб быть, как у Христа за пазухой. И идёт это от желания видеть смысл во всём этом нашем тутошнем существовании. Загробный мир существует во всех религиях в разной транскрипции, но это не доказывает существование оного. Будь мы с тобой рождены на необитаемом острове, мы бы тоже придумали нечто подобное, единожды увидев смерть. Согласись, жаль умереть без продолжения, неужто на этом всё кончается!, и потом, хочется всё же увидеть смысл во всех наших деяниях. Тогда бы мы придумали и Судилище, а Судьёй стал бы Бог.

–  Ты циничен.

–  Я знаю. И не вижу в этом ничего плохого. Диоген был первым циником.

–  Ты отрицаешь Бога, значит отрицаешь и душу?

–  Не отрицаю я Бога, я отрицаю этого седого субъекта с иконы, и всё, что с ним связано. Я принимаю Бога, как всякий человек, своим желанием верить и инстинктом верить, но я человек сомневающийся, я хочу быть свободным от догм и девизов. В отрицании рождается истина, и только в отрицании. И, как человек сомневающийся, сразу спрашиваю себя, а что есть истина? Я не отрицаю Душу. Хотя понять сие не могу, как, в общем-то, и никто не может.

Серёга прикурил сигарету и отпил из стакана:

–  Мы вышли из природы, животных снисходительно называем меньшими братьями, но хотим вернуться обратно. Человечество поставило себя вне законов природы, мы выпали из чего-то общего, связанного. Именно по этому человек всё сильнее хочет обрести утерянную гармонию с миром. А прогресс человечества, цивилизация, увеличивает этот разрыв, но это тоже стремление. Сейчас на первом месте вот эта вот Душа, или воспоминание о ней. Это желание Вечности, Гармонии. Многие стремятся к этому, но немногие пытались понять это и находят “гармонию” в водке, наркоте разной. Они хотят освободиться от душащих всех нас оков обыденности. Но на самом деле опускаются до низшего, физического, уровня свободы, когда членам всё возможно и ничего не страшит. Но они испытывают чувство свободы! Я испытываю чувство свободы! Я освободился от чего-то, а чего-то – это и есть те моральные, духовные рамки, которые сдерживали меня, трезвого. Я освободился, не важно от чего, главное освободился. Вот оно – чувство свободы! Человеку кажется, что душа летит куда-то… Но это самообман, иллюзия. Он просто стал зверем, которому всё можно. А душа всё равно простит свободы, полёта. Жизнь потом задавит глупое понятие –  душа. Немногие могут сохранить в себе огонь, вкус соли на губах ещё неведомого моря. Иные топятся в лужах на обочине, а ведь тоже шли к морю.

–  Нет, нет! Я не согласна, что человек, освободившись, становится зверем.

–  Так ведь и не о том речь была…

–  Он свободен, и разум с ним, так почему же не пользоваться разумно свободой? Я хочу тебя спросить, что бы ты выбрал, честь или свободу?

–  Вера, человек, освободившись, не становится зверем! Человек, чтобы освободиться, иногда становится зверем. А чтобы я выбрал?… Хотелось  бы и то, и другое. Но бесчестный, я не почувствую себя свободным, а если свободный я не уберегу чести? Вообще, это вопрос настолько сложный, что однозначно на него ответить нельзя. Если свобода – это одиночество, зачем мне честь? Мы живём среди людей, поэтому бесчестная свобода недолговечна.

–  Я понимаю, это сложный вопрос, и ответить на него определённо может далеко не каждый. Когда-то  я ответила себе: “Я выбираю свободу!”.  Но если  в этом порыве остаёшься один на один с собой, то это уже больше похоже на одиночество. И всё равно, когда-то захочется вернуться к людям, но для них ты уже изгой. Так что же, лучше жить по правилам, установленными людьми, но быть уважаемым человеком в обществе, или остаться одному, но не чувствовать оков на своих плечах, мешающих двигаться и дышать. Свобода и одиночество или честь и жизнь с людьми? Ведь в данном случае, другого не дано. Какой-то замкнутый круг. Тебе  не тяжко от этого?

–  Бывает.

–  Порою хочется уйти в монастырь и там…

Тут что-то кольнуло в серёгином сердце, и что будет в монастыре, он прослушал. Его мозг заработал с утроенной энергией. В монастырь отпускать её он не собирался.

–  Да, человек ищет пути за пределы обыденности, и находит тупиковые тропинки, уводящие в болото. А иные уходят в монастырь. Я сам хочу туда порой. Хочу, но не навсегда. Ведь монастырское житьё –  это кошмар! Тихо, чинно, я понимаю, что порою хочется умиротворения, покоя, но монотонно! Ни всплесков, ни передряг. Жизнь сегодня, точно такая же, как и вчера, и будет завтра! Но это для того, чтобы обрести… А надо ли тебе это? Ведь обрести может далеко не каждый, и только когда потребность переросла уже в жизненную необходимость.

А без этого, что? Весь ужас-то в том, что завтра ничего не будет. Могила какая-то… а человек-то, живой! Мозги просят пищи и впечатлений, а тут ни дерзости , ни открытий, сплошная серость! Может быть, там выслушают, пожалеют, чего нам так не хватает здесь, дадут добрый, но стандартный!, совет, но поймут ли твою ищущую душу?

Он чувствовал, как напряжённо её существо, он видел её внимание, и он знал, как горят сейчас его глаза. Ну так вперёд, разрушая стенки недоверия!

– Ты стремишься к Вечному, но ты не знаешь чего тебе хочется, но ты хочешь этого! Это жизнь –  ты желаешь и ищешь, значит живёшь! Так ли уж важно знать – чего именно? Можно желать машину, холодильник, квартиру – и всё, предел — но это не для тебя, ты намного выше всего этого. В тебе сидит оно, это смутное желание Вечного, Гармонии, но можно ли понять Вечность и Гармонию? Нельзя, иначе мы бы стали богами. Нельзя этого понять, это вне человеческого понимания, есть только подспудное желание, стремление к этому. Но я знаю, чего надо боятся, как огня –  монотонности. Страшно умереть в болоте! Каждый день должен стать неповторимым.

Она сидела неподвижно, укутавшись в тёплую кофточку и глядя на костёр. В больших чёрных зрачках отражались язычки пламени. Серёга подбросил ещё одну корягу. Он насобирал их на берегу. Плавун отлично горит. Шумели кроны деревьев, и прохладный речной ветер уносил алчных кровососов прочь отсюда. Смеркалось.

–  Смотри, гроза идёт! –  сказал Серёга, указывая на небо. Из-за горизонта ползли низкие жирные глыбы, чёрные – пречёрные, и сквозь них, красным глазом, катилось солнце за край земли. –  Красиво, глобально! Смотри! Ну что может быть лучше подобного зрелища!

–  Ты любишь грозу… – тихо сказала Вера, как бы сама себе.

–  Да, люблю! Я обожаю грозу! – издалека прокричал Серёга. Он стоял на берегу, откинув голову и протянув руки навстречу стихии. –  Вот  она надвигается, и всё замерло, притаилось. И вдруг! Порыв ветра. Да такой, что деревья стелятся по земле и гром, неожиданный, без молнии, а потом огромная молния, вспарывающая небо на две половинки, которое через доли секунды снова целое, чтобы быть распоротым вспышкой снова, и снова, и снова.

–  Ты любишь грозу, – тихо сказала Вера, – что-то бушующее, стихийное. Твоё – это гроза, а я всегда восхищалась пургой, метелью. – Он смотрел ей в лицо и улыбался, а она всё говорила и говорила… –  Как –то возвращались откуда –то с девчатами зимой, и погода была чудесная, на мой взгляд, порывистый ветер, хлопья колючего снега в лицо и всё вокруг стонало, ныло, было темно и немного тесно, вот бы обнять весь мир руками!, ничего не видно, только снег застилает глаза. Медленно, почти интуитивно, идёшь к цели, задыхаешься от ветра и какого-то непонятного восторга, я помню прыгала от счастья, бросалась в сугробы, хотелось громко кричать, чтобы голос пронёсся над головами лавиной. Это было прекрасно, я всегда питала слабость к бунту! Это ведь сама природа идёт против человека, стараясь его сломить. Когда прибежала домой, ничего не хотелось, только лететь, лететь куда-то, ничего не видя перед собой, хохотать так, чтобы у всех душа замирала от суеверного страха. В такие минуты я становилась похожей на ведьму. Когда я читала “Мастера и Маргариту” — как я ей завидовала, когда она стала ведьмой, она упивалась полётом, местью. Я как будто всё переживала вместе с Маргаритой! Нет, это просто не высказать! Я даже сейчас чувствую, как глаза мои загораются каким-то недобрым огоньком! Если бы я захотела покончить жизнь самоубийством, бросилась бы вниз с высотного дома, и перед смертью узнала бы, что такое полёт, на миг стала бы свободной!

Ему нестерпимо хотелось её поцеловать. Она была так близко, а он не смел даже намёком, прикосновением, выдать своё состояние.

–  А ночью, когда всё тихо, и звёзды загораются на небесах, всё совсем по-другому. И вот уже за спиной вырастают крылышки, и я, как птичка, лечу в объятья неба, где звёзды поют тихие песни, а месяц рассказывает о том, как прекрасны Тишина и Ночь. И вот уже, убаюканная колыбельной Тьмы, засыпаю с блаженною улыбкой на устах.

Ветер гнал по асфальту серое небо и осенние листья. Они цеплялись за перила, застревали в прутьях кустов.

Взлетали в воздух листья жёлтыми.. На землю опускались уже чёрными.

– Всё это так не похоже, но ведь мы догадываемся, что человек состоит из противоречий, нельзя быть абсолютно чистым. В каждом из нас есть что-то ужасное. Но мы либо не видим, либо не хотим видеть этого.

–  Ты необыкновенный человек, – сказал Серёга.

–  Почему?

Он улыбнулся, и некоторое время шёл молча.

–  Если жизнь – это сосуд, – начал он, – то очень важно его содержимое. Смерть физическая, это когда сосуд разбит. Жаль, если с осколками разлетятся брызги, но когда вместе с черепками на землю падает лишь пыль и паутина, это горько. Среди своих знакомых я искал человека, чей сосуд был бы полон, и не находил. Чаще всего хватало едва-едва на четверть, иногда на половину, а бывало, видишь в человеке только горький, мутный осадок, на самом – самом дне.. Твой сосуд, Вера, полон. Полон на редкость чистым и незамутнённым содержимым. Ты очень дорога мне, и ты так непохожа на всех, кого я знаю! Ты выше. И поэтому одинока…

– …Люди все, конечно, разные. Однако, смотря на сколько разные. Каждый человек – это кристалл, и чем он многогранней, ярче, чем больше человек развит, морально, интеллектуально, тем он выше остальных. Чистая, стремящаяся ввысь, к Вечному, душа, ставит его намного выше остальных. И так возникают Личности. У таких людей оценка самих себя и окружающих идёт по очень высокому счёту. Они очень придирчивы.

Наверное, у каждого человека есть свой идеал, будь то портрет известного качка на стене или Господь Бог, извини, и, естественно, этот идеал находится выше того уровня развития, в котором находится этот человек. Но для тех, кто стоит очень высоко, идеал скрыт где-то за облаками и поэтому недостижим. На то он и идеал. Человек всегда сравнивает себя со своим идеалом, но вовсе не требует от себя быть похожим на него. Больше этого ему требуется понимание. Каждому человеку необходимо понимание со стороны другого человека, чувство быть кому-нибудь нужным. Иначе нет смысла жить. Но чем выше он, тем меньше их. Он просто не может найти второго такого же, и если не находит, то уходит в себя.

Такой человек остаётся наедине с собой. И из этого может получиться очень эгоистичный и мерзкий тип, плюющий на всё и вся, а затем наступает падение с тех  заоблачных высот, где он раньше находился. В другом случае, человек уходит в монастырь, чтобы опять же быть наедине с собой, но и с Богом. Это может спасти от крушения личности.

Но счастлив тот, кто имеет рядом со своим сердцем, сердце, бьющееся в унисон!

Посмотри на улицу. Как часто можно увидеть лица одного типа, с одинаковым выражением глаз, с одинаковой причёской. Это толпа. Это союз людей, не умеющих прыгнуть выше голов, союз ничем не выделяющихся людей. У толпы нет мозгов, но есть мускулы. Это осадок. Я там был, я знаю. До встречи с тобой, я считал, что человек я жестокий и мстительный, и, главное, ничего путного в душе не осталось. Понимаешь ли ты, что ты для меня значишь? Наверное, нет. С тобой мне легко, я становлюсь самим собой.

Вера прижалась к его руке, и посмотрела на него снизу вверх. Серёга не понял, что было написано в её большущих карих глазах, но ему хотелось видеть там радость, и он её видел. И что-то ещё, большее чем радость.

–  Я люблю детство, –  сказала она, –  то беззаботное время, когда радости не было предела. Я до сих пор играю в игрушки. А ещё не люблю взрослых: они не о том думают, не так всё воспринимают, и всегда прячутся за собственные проблемы. Но я смотрю на тебя и думаю, как хорошо, что есть ещё такие люди, как Сергей, с чуткой, не потерявшей детской непосредственности, душой. Дай Бог, не растерять всего того, что есть в тебе. И кроме этого, всегда стремиться к чему-то, не потерять путеводную ниточку жизни. Я стремилась всегда неизвестно к чему, наверное, к новым людям, к новым впечатлениям. И если раньше многие терпели и даже принимали это во мне, то теперь осуждают.

За окном шёл дождь. Ночь. Ветер качает мокрые, неестественно освещенные сырым фонарным светом кроны деревьев. Капли стекают по стеклу. Он держал в руке стакан портвейна и курил. Брови нахмурены, в глазах какая-то  тоска.

–  Мне с тобой тепло, очень тепло. И так хотелось бы, чтоб между нами не было фальши! Её и не было, а сейчас она появилась. Я говорю не про тебя, я говорю про себя.

Он видел, как напряжённо слушает его Вера, он видел, как немилосердно сдвинуты её брови, как пальцы её что-то нервно теребят. Потом он почувствовал, как её руки сильно сжали его запястья.

–  Это очень сложно объяснить. Мне всегда было, в общем-то, наплевать, что обо мне могут подумать, ненавижу оправдываться, особой мнительностью никогда не страдал. Но как важно чувствовать себя своим, незаменимой частью чего-то более цельного, нежели сам. А я всегда чувствовал себя чужим. И особо от этого не страдал. Я – одиночка. Я хочу всё делать один, или контролировать всё и вся единолично. Никому не доверяю. Даже себе. Большие компании вызывают головную боль, маленькие – скуку. Всегда стараюсь сесть в углу – защищены две стороны и спина. Я – эгоист. Так все думают. И, наверное, они правы. Рыцарское благородство голопузого детства осталось далеко позади. Жизнь ставит перед тобой разные задачки, а как ты их решаешь –  твои проблемы. Так вот, своих целей я добиваюсь далеко не всегда хорошими путями, а обманом, хитростью, грубостью, оголтелым хамством, лестью, унижением человека. И это иногда доставляет даже удовольствие – умно обмануть, ловко вывернуться. Особое наслаждение – это когда удаётся с блеском вывернуться из особо трудной ситуации. Ах, какой я умный!  –  Серёга давился горечью, пьяно размахивая стаканом.

–  У меня не было близкого человека, и вдруг ты, такая чистая, прекрасная. Переворот! Я почувствовал себя своим, нужным, необходимым, и мне захотелось стать лучше, чем я есть на самом деле, для тебя. Со всеми остальными прежний, а вот с тобой все мои принципы к чёрту! Мнительность откуда-то взялась. Ловлю себя на том, что начинаю оправдываться, и мне далеко не наплевать, что ты обо мне можешь подумать, – Серёга замолчал ненадолго, глаза бешеные, зубы сжатые и боль, боль во всём теле.

–  Маленький когда был, считал, что все люди умеют летать, только они этого не знают. Но стоит только спрыгнуть вниз с крыши дома, и очень – очень сильно захотеть полететь, ты полетишь. Как-то раз я оказался в области крыши четырнадцатиэтажного дома и около часа стоял в раздумии, прыгать или не прыгать, – Серёга опять замолчал, Вера поглаживала его руку. Он опустил голову, затем сказал глухим голосом:

–  Больно! Мы сейчас всё ближе и ближе друг к другу, а затем будем отдаляться, всё дальше и дальше. Как две галактики.

Вера схватила его голову руками и заставила посмотреть себе в глаза:

–  Нет! –  почти закричала она, – Страшно, если всё так, как ты говоришь –  будем отдалятся всё дальше и дальше. Как две галактики. Нет! Я не хочу! И не переживу этого! Неужели всё так плохо. Ведь в наших силах всё сохранить! В твоих силах! А ты сильный и всё сможешь! Неужели, если между нами начнёт расти бездна, мы будем смотреть на это безучастно? Пойми же, что бы там ни было, какой бы ты ни был, я уже приняла тебя, я принимаю тебя таким, какой ты есть, и ты дорог мне таким. Ничто, слышишь, ничто не изменит моего мнения о тебе! Ты для меня останешься чем-то тёплым, душевным, мягким, пусть немного колким, но своим. Слышишь, что бы там ни было, родной мой человек!

И он не выдержал, обнял её, поцеловал. Она отстранилась и всё ещё пылающими глазами, с тревогой и надеждой, вонзилась ему в самое сердце:

–  Ты любишь меня?

–  Да! – воскликнул Серёга и обхватил её руками. Она разрыдалась.

В пустынном, зыбком коридоре безудержно и страшно рыдал человек, из глотки рождался вопль и превращался в хрип, он рыдал и не мог сдержаться. Он голосил, бился затылком о стену, и только эхо, уносящее его вопли далеко в сумрачную зыбь сырых коридоров, было свидетелем. А он рыдал. Слёзы текли потоком по щекам, стекали на шею, грудь, губы кривились в припадочном оскале. И затылком, о бетон, и ещё, и ещё! Кулаками в грудь, в пол. Он выл в потолок и царапал лицо, губы, шею. Он хотел вырвать себе глаза и выбросить их прочь, чтобы они покатились по коридору, запрыгали по лестнице вниз, разбежались в разные стороны, чтобы они забились где-нибудь в пыль и кто-нибудь их растоптал. И он снова бился стриженым затылком о бетон, и снова разрывал себе кожу на лице, шее, груди, разбивал кулаки о пол. Текли слёзы безудержным потоком на щёки, грудь, шею. Он рыдал. Страшно. Истерично. И тут он почувствовал холодное прикосновение чьих-то рук, они нежно вытирали слёзы, гладили по волосам.

–  Ну, ну, – успокаивающе шептал чей-то голос, – не надо, перестань. – Он узнал голос царицы Тамары. Он открыл глаза.

Она сидела перед ним, красивая, бледная, шептала ласковые, нежные слова. Его рыдание постепенно перешло в слабое всхлипывание.

–  Уже лучше, лучше, успокойся – говорила она, – пойдём, нам предстоит ещё долгий путь, – и протянула ему руку. Он хотел ухватиться за неё, но не сумел, она уже немного отошла.

–  Идём! – звал голос.

И он двинулся вперёд, ползя на брюхе по грязному, заплёванному полу, помогая себе одной рукой, другую он держал вытянутой на весу впереди себя в надежде ухватиться за ладонь Царицы Тамары, которая всегда была чуть впереди. Она улыбалась.

Он тоже улыбался. Своим худым, исцарапанным, мокрым лицом.